1. У нас есть зеркало в сети tor

    http://tor4ru7koxa2k4ts.onion/

    новые домены - http://tor4.tk/ http://tor4ru.tk/ http://tor4.cf/
    Скрыть объявление

проза Стивен Кинг "Мизери".

книга роман

  1. She
    [​IMG]

    Может ли спасение от верной гибели обернуться таким кошмаром, что даже смерть покажется милосердным даром судьбы?
    Может — ибо именно так случилось с Полом Шелдоном, автором бесконечного сериала книг о злоключениях Мизери. Раненый писатель оказался в руках Энни Уилкс — женщины, потерявшей рассудок на почве его романов. Уединенный домик одержимой бесами фурии превратился в камеру пыток, а существование Пола — в ад, полный боли ,ужаса и наркотической зависимости...



    Мизери (Misery)


    ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЭННИ

    Когда ты заглядываешь в бездну, сама бездна заглядывает в тебя.
    Фридрих Ницше


    1

    Коричневый ухмнннн

    Йерннн коричневый ухмнннн

    Фэйунннн

    Вот такие звуки: даже в дымке.
    2

    Но иногда звуки — как и боль — отступали, и оставалась только дымка. Он помнил темноту: дымке предшествовала плотная темнота. Означает ли это, что состояние его улучшается? Он видит свет (пускай сквозь дымку), а свет — это хорошо, и т. д, и т. п., так? А во тьме были эти звуки? Он не знал ответов на эти вопросы. Есть ли смысл спрашивать? И на этот вопрос он не знал ответа.

    Боль помещалась глубже, под звуками. К востоку от солнца и к югу от его ушей. Вот и все, что ему было известно.

    В течение какого-то времени, очень долгого, как ему казалось (и в самом, деле долгого, так как существовали только боль и дрожащая, как будто от ветра, дымка), внешняя вселенная состояла только из этих звуков. Он не знал, кто он и где находится, да и знать не хотел. Хорошо было бы умереть, но сквозь болевую дымку, окутавшую его сознание подобно летней грозовой туче, он не отдавал себе отчета, желает ли он смерти.

    Время шло, и он усвоил, что боль периодически оставляет его. Когда он в самый первый раз вынырнул из непроглядной черноты, которая предшествовала дымке, к нему пришла мысль, не имевшая никакого отношения к его теперешнему положению. Мысль об обломке деревянного столба, торчавшем из песка на пляже Ривер-Бич. Когда он был маленьким, отец с матерью часто брали его с собой на Ривер-Бич, и он всякий раз настаивал, чтобы родители разложили плед так, чтобы можно было лежать на нем и смотреть на этот обломок, который казался мальчику клыком погребенного под песком чудовища. Ему нравилось сидеть и смотреть, как прилив наступает на берег и в конце концов накрывает деревяшку целиком. А потом, несколько часов спустя, когда уже съедены все сандвичи и весь картофельный салат, когда в отцовском термосе не осталось ни капли и когда мама уже готова сказать, что пора собираться домой, обломанная верхушка полусгнившего дерева вновь показывалась над поверхностью воды. Сначала выглядывал только острый край, и его накрывало прибоем, потом дерево все больше и больше высовывалось из воды. К тому времени, как его родители выбрасывали мусор в большую круглую урну с надписью СОБЛЮДАЙТЕ ЧИСТОТУ НА ПЛЯЖЕ, собирали игрушки Поли

    (это меня зовут Поли я — Поли я сегодня обгорел и вечером ма смажет меня маслом «Джонсонз бэби» — пронеслась мысль в той темной грозовой туче, внутри которой он сейчас жил)

    И складывали плед, деревянный столб, почерневший и скользкий, уже почти целиком торчал из воды, и на его боках там и сям белела пена. Отец пытался тогда объяснить, что это прилив, но он-то всегда знал, что это столб. Прилив приходит и уходит, а столб остается. Просто иногда его не видно. Без столба прилива не бывает.

    Воспоминание ползало по кругу, как сонная муха, и сводило его с ума. Он принялся было отыскивать в нем смысл, но тут вмешались звуки.


    Фэйунннн

    Крррасное все крррасннное

    Коричневый ухмнннн


    Время от времени звуки прекращались. Время от времени прекращался он.

    Первое его явственное воспоминание о нынешнем времени, о времени, проведенном в грозовой туче, было воспоминанием о прекращении, о мгновениях, когда он сознавал, что не может сделать вдох, и в этом нет ничего страшного, так и должно быть, так и полагается, собственно говоря: он только рад выйти из игры.

    А потом над ним возник чей-то рот, несомненно, женский, хотя губы были жесткие, сухие, и этот рот принялся дуть в его рот, накачивая воздух ему в легкие, и когда эти чужие губы отодвинулись, он впервые почувствовал запах своей тюремщицы, почувствовал запах ее дыхания, запах воздуха, который она вдыхала в него против его воли; с такой вот силой мужчина проникает в женщину, которая не желает соития. Этот запах сложился из жуткой смеси ароматов ванильного печенья, мороженого в шоколаде, жареного цыпленка и арахисового масла.

    Ее голос заорал над его ухом:

    — Дыши, черт побери! Дыши, Пол! И те губы опять сомкнулись с его губами. В его горло снова потекла струя воздуха. Влажная струя, такая несется вслед за мчащимся поездом и тащит за собой обрывки газет и конфетные обертки: потом губы отпрянули, и он подумал: Господи, не надо больше, мой нос не выдержит, но он ничего не мог поделать, и некуда было деваться от этого смрада, смрада, от этого проклятого СМРАДА.

    — Дыши, черт тебя подери! — кричал невидимый голос, и он думал: Хорошо, я буду дышать, все, что угодно, пожалуйста, только не делай этого больше, не заражай меня, и он даже попытался вдохнуть, но не успел, потому что ее губы, сухие и холодные, как кусок подсоленной кожи, опять соединились с его губами и выдыхаемый ею воздух снова наполнил его.

    Когда она в очередной раз убрала губы, он не просто выпустил воздух из легких, а вытолкнул его и тут же самостоятельно сделал глубокий вдох. Выдохнул. И замер в ожидании, что его грудь (он пока не мог ее видеть) поднимется сама, как поднималась всю жизнь безо всяких усилий с его стороны. Но грудь не поднялась, и тогда он снова набрал в легкие воздуха и задышал сам, как можно чаще, чтобы ее запах выветрился поскорее из его тела.

    Никогда прежде обыкновенный воздух не казался ему таким чудесным.

    Он опять стал проваливаться в туман, но пока окружающий мир окончательно не скрылся во мгле, услышал, как какая-то женщина сказала:

    — Ух! А ведь совсем близко был. Не так, уж и близко, подумал он и уснул. Ему снился обломок деревянного столба, настолько настоящий, что он, пожалуй, смог бы дотянуться до него и прикоснуться ладонью к зеленовато-черному шершавому боку.

    Снова возвратившись в прежнее состояние полусознания, он сумел обнаружить связь между обломком столба и своим нынешним положением — боль тоже наплывала на него. Впрочем, его боль похожа не на морской прилив. Он извлек урок из сновидения, которое на самом деле было воспоминанием. Ему только казалось, что боль накатывает и уходит. Боль похожа на тот столб, который всегда на месте, его лишь не видно время от времени. Когда боль не погружала его сознание в каменно-серое облако, он молча благодарил ее, но теперь его уже нельзя обмануть: она все еще здесь и скоро покажется. И столбов теперь два, вместо одного; боль — это два столба, и какая-то частица его разума давно знала тот факт, который лишь много позже стал достоянием основной части сознания: два поломанных столба — это две его искалеченные ноги.

    Лишь спустя долгое время ему удалось освободиться от засохшей на губах чужой слюны и прохрипеть:

    — Где я?

    У его кровати сидела женщина с книжкой в руках. На обложке стояло имя автора — Пол Шелдон. Ему удалось вспомнить, что это имя — его собственное, и он не удивился такому открытию.

    Когда он наконец выговорил свой вопрос, женщина ответила:

    — Сайдвиндер, штат Колорадо. — И добавила:

    — Меня зовут Энни Уилкс. Я…

    — Знаю, — перебил он. — Вы — моя самая большая поклонница.

    — Да, — подтвердила она, улыбаясь. — Именно так.
    3

    Темнота. За ней — боль и туман. А потом — осознание того, что боль хотя и не прекращается, зато время от времени как будто нехотя идет на перемирие и прячется, и тогда наступает облегчение. Первое истинное воспоминание: задержка, а затем — насильственное возвращение в жизнь при посредстве пакостного женского дыхания.

    И следующее подлинное воспоминание: ее пальцы время от времени проталкивают ему в рот что-то вроде капсул «контака», а воды не дают, и капсулы эти тают во рту: они очень горькие, вкус их отдаленно напоминает вкус аспирина. Хорошо было бы эту горечь выплюнуть, но он понимал, что все же не стоит этого делать. Потому что горькие капсулы и были тем приливом, который заливал черный столб

    (нет СТОЛБЫ их ДВА ладно их два хорошо теперь ты помолчишь ш-ш-ш)

    И вроде бы заставлял его исчезнуть на время. Боль теперь не прекращалась, а как бы стачивалась через большие промежутки времени (так же, должно быть, постепенно стачивался и тот столб на пляже Ревир-Бич, ибо ничто на Земле не вечно, хотя маленький мальчик, каким он тогда был, наверняка посмеялся бы над столь дикой мыслью), и окружающие предметы стали быстро приобретать привычный облик, и наконец весь внешний мир, а также собственные воспоминания, опыт, предрассудки снова заняли свое место в его сознании. Его зовут Пол Шелдон, он писатель, пишет романы двух сортов: хорошие романы и бестселлеры. Он дважды был женат и дважды разводился. Он слишком много курит (точнее, курил до последних событий, в чем бы эти «последние события» ни заключались). С ним случилось что-то очень плохое, но он все-таки жив. И это темное облако тает. Еще не скоро его самая большая поклонница принесет ему старую механическую пишущую машинку «Ройал», которая, как ему покажется, ухмыльнется и заговорит с ним голосом Дакки Дэддлса. Но задолго до этого Пол поймет, что чертовски влип.
    4

    Какая-то часть его мозга, способная к предвидению, позволила ему разглядеть ее еще до того, как он ее увидел, и где-то в подсознании он понял ее раньше, чем стал понимать разумом, — иначе с чего бы у него возникли такие жуткие, даже зловещие ассоциации? Когда она входила в комнату, перед ним тут же возникали образы африканских языческих идолов, описанных в романах Генри Райдера Хаггарда note 1, он думал о каменных гробницах, о неумолимом роке.

    Нелепо было уподоблять Энни Уилкс языческой богине из романов «Она» и «Копи царя Соломона», но в то же время сравнение почему-то представлялось уместным. В фигуре этой крупной женщины, казалось, не было ни единой плавной линии — ни округлостей бедер, ни очертаний ягодиц, ни даже икр ниже ее вечных шерстяных юбок, которые она неизменно носила в помещении (а прежде чем выйти на улицу, уходила в свою невидимую спальню и там натягивала джинсы). Обширное, но скудное тело. При взгляде на нее невольно приходили в голову мысли об узелках и шишках, а не о соблазнительных пространствах женской плоти.

    Его раздражало, что она представлялась ему твердой, словно в ней не было кровеносных сосудов, а может быть, и внутренних органов; она казалась ему цельной, как бы высеченной из единой глыбы фигурой по имени Энни Уилкс. В нем постепенно крепла уверенность, что ее глаза нарисованы и не движутся вовсе, как глаза портрета, которые словно наблюдают за тобой, в какой бы точке комнаты ты ни находился. Ему приходила в голову мысль, что, если он выставит два пальца рогаткой и ткнет ими в ее ноздри, пальцы его пройдут внутрь разве что на одну восьмую дюйма, а потом соприкоснутся с твердым (ну, чуть-чуть упругим) препятствием: даже ее серый шерстяной джемпер и старушечьи юбки составляли одно целое с твердым, жилистым телом. Потому и неудивительно, что она казалась ему похожей на языческого идола из приключенческого романа. Как идол она внушала только одно: смущение, постепенно переходящее в ужас. При виде идола все прочие чувства пропадают.

    Впрочем, постойте, не совсем так. Он получал от нее кое-что еще. Таблетки, помогавшие волне захлестнуть те столбы.

    Таблетки — это волна; Энни Уилкс — луна, чьи передвижения вызывают прилив. Она приносит ему по две капсулы каждые шесть часов. Сначала он ощущал лишь, как два пальца проталкивают капсулы ему в рот (и очень скоро понял, что лучше охотно глотать то, что ему дают эти пальцы, несмотря на горький вкус во рту), потом научился воспринимать ее джемпер и каждую из полудюжины юбок; он заметил, что под мышкой у нее, как правило, бывал зажат один из его романов в мягкой обложке. По ночам она являлась в розовом пушистом халате — и лицо ее блестело от крема (ему ни разу не приходилось видеть баночку, но он мог бы с легкостью назвать основной ингредиент этого крема: резкий запах ланолина был очень красноречив) — расталкивала его, выдергивала из мутной, отягощенной сновидениями дремоты и протягивала на ладони таблетки, а из-за ее массивного плеча в окно заглядывала безносая луна.

    Спустя некоторое время — когда тревога приобрела такие масштабы, что стало невозможно не обращать на нее внимания, — он сумел узнать, чем она его кормит. Обезболивающее на кодеиновой основе. Называется — новрил. Подкладывать ему судно чаще, чем раз в шесть часов, не имело смысла не только потому, что его рацион состоял исключительно из жидких и желеобразных продуктов (ранее, когда он существовал внутри черного облака, его питание осуществлялось при помощи внутривенных инъекций), но и из-за того же новрила: запор был побочным эффектом этого лекарства. Имелся и другой, более серьезный побочный эффект: препарат мог вызвать у особо чувствительных больных затрудненное дыхание. Пол не относился к числу особо чувствительных больных, но он очень много курил на протяжении почти восемнадцати лет, и по крайней мере один раз его дыхание остановилось: возможно, были и еще случаи, которых он, пребывая в густом мареве, не запомнил. А в тот раз ей пришлось делать ему искусственное дыхание рот в рот. Возможно, в тот раз просто проявился побочный эффект, но сам он впоследствии стал подозревать, что она дала ему лишнюю дозу. Она думала, будто всегда знает, что делает, но это не всегда соответствовало истине. И в этом заключалась одна из причин, по которым он боялся Энни.

    Приблизительно через десять дней после исчезновения темного облака он обнаружил (почти одновременно) три обстоятельства. Первое: у Энни Уилкс имеется большой запас новрила (и всяких других лекарств у нее хватает). Второе: у него развилась зависимость от этого препарата. И третье: Энни Уилкс помешанна и опасна.
    5

    Боли и грозовой туче предшествовала мгла: когда Энни рассказала ему о том, что с ним случилось, он начал припоминать, что же предшествовало мгле. Произошло это вскоре после того, как он задал вопрос, традиционный для всех, кто приходит в сознание после долгого перерыва, и она ответила, что он находится в маленьком городке Сайдвиндер, штат Колорадо. Затем она добавила, что прочла все восемь его романов, а самые любимые романы из серии о Мизери прочла четыре, пять, а то и шесть раз. Ей бы очень хотелось, чтобы он писал быстрее. Она сказала, что едва поверила, что ее пациентом является тот самый Пол Шелдон, даже после того, как своими глазами увидела удостоверение личности, лежавшее у него в бумажнике.

    — Кстати, а где мой бумажник? — спросил он.

    — Я взяла его на хранение. — Ее улыбка внезапно исчезла, и появившееся на лице настороженное выражение совсем ему не понравилось; оно было похоже на глубокую расселину, которой почти не видно среди травы и цветов. — Вы думаете, я оттуда что-нибудь украла?

    — Что вы, конечно, нет. Дело в том, что… — Дело в том, подумал он, что там сейчас все, что осталось от моей жизни. Там моя жизнь вне этой комнаты. Вне боли. Вне этого времени, что тянется, как длинная розовая жвачка. Потому что до таблеток остался всего час или около того.

    — Так в чем же дело, мистер? — настойчиво переспросила она, и он с тревогой заметил, что взгляд ее узких глаз становится мрачнее. Расселина делалась шире, словно в ее голове в эту минуту происходило землетрясение. За окном пронзительно завывал ветер, и ему вдруг представилась картина: она поднимает его с кровати, швыряет через плечо, он падает на пол возле стены, как мешок с картошкой, а потом она выволакивает его на улицу и бросает в сугроб. Он, конечно, замерзнет, но прежде, чем он умрет, острая пульсирующая боль охватит его ноги.

    — Дело в том, что отец всегда советовал мне держать бумажник при себе, — произнес он, удивляясь, с какой легкостью ему удалось солгать. В свое время отец виртуозно научился не замечать Пола — за исключением тех случаев, когда было просто необходимо обратить на него внимание. Насколько Пол мог припомнить, отец лишь однажды соизволил дать ему совет. Когда Полу исполнилось четырнадцать лет, отец подарил ему на день рождения презерватив «Красный дьявол» в упаковке из фольги. «Положи это в бумажник, — сказал Роджер Шелдон, — и если окажется, что ты чувствуешь возбуждение, когда вставляешь, выбери мгновение, когда ты уже достаточно возбужден, чтобы хотеть, и недостаточно возбужден, чтобы плюнуть на последствия. В этом мире и так хватает ублюдков, и мне не хотелось бы, чтобы ты в шестнадцать лет мог назвать себя отцом». Вслух Пол добавил:

    — Я думаю, он столько раз повторял мне, чтобы я держал бумажник при себе, что эта фраза навсегда отпечаталась в моем сознании. Очень прошу меня простить, если я вас оскорбил.

    Она успокоилась. Улыбнулась. Расселина исчезла. На ее месте вновь кивали головками яркие полевые цветы. Он подумал, что если сейчас ощупать ее лицо, то под улыбкой обнаружится упругая темная масса.

    — Вы меня не обидели. Бумажник в надежном месте. Подождите-ка, у меня для вас кое-что есть.

    Она вышла и тут же вернулась с миской дымящегося овощного супа. Он не мог сейчас много есть, но в этот раз съел больше, чем ожидал. Она кормила его с ложки и рассказывала о том, что произошло, и пока она говорила, он все припоминал. Он решил: если уж приходится валяться с переломанными ногами, не мешает знать, что его к этому привело. Но вот способ получения информации его раздражал: как будто он — персонаж книги или пьесы и события его жизни представляют собой не реальную историю, а чей-то вымысел.

    Итак, примерно две недели назад эта женщина отправилась на машине в Сайдвиндер, чтобы обзавестись кое-какими продуктами и кормом для скота… и посмотреть новые книжки в аптеке Уилсона note 2 — дело было в среду, а книжки привозят по вторникам.

    — Я как раз думала о вас, — сказала она и ловким профессиональным движением промокнула уголки его рта салфеткой. — Представляете, какое интересное совпадение! Я надеялась, что «Сын Мизери» уже вышел, но мне не повезло.

    Она сказала, что в пути ее застигла гроза, хотя до самого полудня метеорологи уверенно утверждали, что гроза должна разразиться южнее, в районе Нью-Мексико и Сангре-де-Кристо note 3.

    — Да-да, — сказал он и вспомнил тот день. — По радио твердили, что гроза пройдет стороной. Я главным образом потому и поехал.

    Он попытался шевельнуть ногой. Ногу немедленно пронзила вспышка боли, и он застонал.

    — Не надо, — сказала она. — Пол, если ваши ноги сейчас заговорят, вам уже не удастся заставить их замолчать… А таблетки я вам смогу дать только через два часа. Я и так вам даю слишком много.

    Почему я не в больнице? Этот вопрос напрашивался, но Полу казалось, что ни ему, ни ей не хочется, чтобы он был задан вслух. По крайней мере сейчас.

    — Когда я зашла в магазин за кормом. Тони Роберте сказал, чтобы я шевелилась, если хочу вернуться домой до грозы, и я ответила…

    — Далеко отсюда до города? — перебил он.

    — Прилично, — неопределенно ответила она, глядя в окно. В наступившем молчании Пол взглянул на ее лицо и испугался, ибо увидел пустоту на ее лице: черная расселина затаилась на альпийском лугу — черное ничто, где не растут цветы; если упасть в эту черноту, то лететь, вероятно, придется долго. Перед ним было лицо женщины, которая внезапно утратила всякую связь с собственным прошлым: лицо женщины, которая не просто забыла то, что необходимо помнить, а безнадежно утратила память как таковую. Однажды ему довелось посетить лечебницу для душевнобольных — это было много лет назад, когда он собирал материал для «Мизери значит несчастье», первой из четырех книг, которые в последние восемь лет служили основным источником его доходов, — там-то он и видел подобное выражение… точнее, отсутствие выражения. Такое состояние называется термином кататония, но то, что пугало его, не имело точного названия, пожалуй, у него было лишь смутное ощущение, что ее разум стал таким, каким он представлял себе ее тело: твердым, жилистым, лишенным каких-либо каналов или полостей.

    Затем ее лицо начало медленно проясняться. Мысли как будто стали вплывать обратно. Неожиданно он осознал, что слово вплывать не совсем верное. Она не наполнилось чем-то, как резервуар или пруд, она, скорее, разогрелась. Да-да, она разогревается, как какой-нибудь электроприбор. Как тостер или, скажем, электрообогреватель.

    — И я сказала Тони, что гроза уйдет к югу. Сначала она говорила очень медленно, как в полусне, а потом ее речь обрела нормальный темп и нормальные разговорные интонации. Но теперь он был начеку. Все, что она говорила, казалось немного не правильным. Речь Энни можно было сравнить с мелодией, сыгранной в неверном ключе.

    — Но он ответил: «Нет, она передумала». Я говорю: «Ах черт! Тогда я запрягаю тачку и еду». А он: «На вашем месте я бы лучше в городе остался, мисс Уилкс. По радио говорят, будет настоящий буран». Но мне, конечно, надо было возвращаться — иначе кто покормит скотину? Ближайшие соседи — Ройдманы, и от них досюда несколько миль. Кстати. Ройдманы меня и не любят.. Сказав последнюю фразу, Энни глянула на него в упор, но так как он промолчал, она властным жестом положила ложку на край миски.

    — Вы наелись?

    — Да, спасибо, я уже сыт. Было очень вкусно. А много у вас животных?

    Это важно, думал он, потому что если скотины, много, значит, тебе нужна помощь. По крайней мере приходящий работник. Помощь — вот главное слово. Он заметил, что обручального кольца у нее нет.

    — Не то чтобы очень, — ответила она. — Полдюжины кур-несушек. Две коровы. И Мизери. Он моргнул. Она рассмеялась:

    — Вам я, должно быть, кажусь сволочью, раз назвала свинью именем той замечательной женщины, которую вы описали. Но так уж ее зовут, и я никого не хотела обидеть. — Подумав, она добавила:

    — И она такая ласковая. — Потом Энни сморщила нос и на мгновение превратилась в свинью: он даже заметил у нее на подбородке несколько жестких щетинок. Она хрюкнула. Пол в изумлении уставился на нее. Она ни на что не обращала внимания. Она снова испарилась, глаза ее сделались мутными, и только свет торшера, стоящего у кровати, слабо отражался в них.

    Наконец она пришла в себя и тихо заговорила вновь:

    — Я проехала миль пять, а потом повалил снег. Все очень быстро занесло, в этих краях так всегда бывает. Я ехала вперед и вдруг увидела у дороги вашу перевернутую машину. — Она с укором взглянула на него. — Вы даже фары не включили.

    — Это случилось неожиданно, — сказал он, так как именно в этот момент вспомнил, что это случилось неожиданно. Он пока не помнил, что был тогда здорово пьян.

    — Я остановилась. — продолжала она. — Если бы в том месте был подъем, я могла бы и не остановиться. Понимаю, это не по-христиански, но на дорогу намело уже три дюйма снега, и если остановиться, то легко можно застрять. Гораздо проще сказать себе: «Ну, они, наверное, выбрались из машины, уехали на попутной», и так далее. Но ваша машина была уже за Ройдманами, а там идет ровный участок. Так что я подошла и сразу услышала стон. Это вы стонали. Пол.

    Она одарила его странной, материнской улыбкой.

    И в первый раз в мозгу Пола Шелдона отчетливо возникла мысль: Я в беде. С этой женщиной не все в порядке.
    6

    Она сидела рядом с ним в просторной комнате, вероятно, спальне, еще минут двадцать и говорила. По мере того как его организм усваивал съеденный суп, боль в ногах просыпалась. Он старался сосредоточиться на том, что она говорит, но это ему удавалось не в полной мере. Его разум как будто раздвоился. С одной стороны, он слушал ее рассказ о том, как она выволокла его из разбитого «Камаро-74», и одновременно чувствовал, как пульсирующая боль — два старых деревянных столба — выходит на поверхность воды в час отлива. С другой стороны, он представлял себя в номере отеля «Боулдерадо», где он заканчивал новый роман, на сей раз — хвала Создателю за Его маленькие милости — не посвященный Мизери Честейн.

    У него имелось множество причин не писать больше о Мизери, но среди этих причин была одна, затмевающая все прочие, железная и безусловная. Мизери — хвала Создателю за Его великие милости — умерла за пять страниц до конца романа «Сын Мизери». Когда это произошло, все были в слезах, в том числе и сам Пол, правда, он плакал от истерического хохота.

    Заканчивая новую книгу, роман об угонщике автомобилей, он вспоминал, как печатал последнюю фразу «Сына Мизери»: «Так Йен и Джеффри покинули Литтл-Данторп, поддерживая друг друга в печали, исполненные решимости вновь обрести собственную жизнь». Когда он печатал эту фразу, то так смеялся, что ему трудно было находить нужные клавиши на клавиатуре машинки, и несколько раз пришлось исправлять ошибки. Хвала Создателю за то, что фирма Ай-би-эм разработала специальные приспособления для быстрой замены текста.

    Затем Пол напечатал слово КОНЕЦ и заметался по комнате (дело происходило все в том же номере отеля «Боулдерадо»), выделывая антраша и вопя:

    — Свободен! Наконец-то свободен! Господи Всемогущий, наконец-то я свободен! Эта дура наконец купила ферму!

    Новый роман носил название «Быстрые автомобили», и, завершив его. Пол не смеялся. Он лишь просидел несколько секунд за машинкой, думая: На будущий год ты, друг мой, вполне можешь получить Литературную премию Америки. А потом он поднял…

    — ...шрам на правом виске, но это ничего. А вот ваши ноги… Уже темнело, но я даже не наклоняясь увидела, что ваши ноги не…

    …трубку и заказал в номер бутылку «Дом Периньон». Он вспомнил, как, дожидаясь шампанского, вышагивал тогда взад и вперед по комнате, в которой писал все свои книги начиная с 1974 года; вспомнил, что дал коридорному на чай купюру в пятьдесят долларов и спросил его, не слышал ли тот прогноза погоды; вспомнил, как довольный, польщенный, ухмыляющийся коридорный сказал, что ожидалась гроза, но тучи должны сместиться к югу, в сторону Нью-Мексико; вспомнил прохладную бутылку, сухой хлопок пробки; вспомнил, как отхлебнул кисловато-терпкое вино, открыл дорожную сумку и нашел авиабилет до Нью-Йорка; и еще вспомнил, как внезапно, в то самое мгновение, он решил…

    — ...что я лучше отвезу вас к себе! Тащить вас было трудновато, но я женщина крупная — вы, должно быть, сами заметили, — а на заднем сиденье у меня как раз лежали одеяла. Я втащила вас в машину, завернула в них, и уже тогда, хоть и в сумерках, мне показалось, что я вас знаю! Я подумала, может…

    …он просто выведет свой «камаро» из гаража и поедет на запад, и черт с ним, с самолетом. Да и что он забыл в Нью-Йорке? В городском доме сейчас тоскливо, пусто, холодно, мрачно, а может, туда уже и воры забирались. Хрен с ним, подумал он и выпил еще шампанского. На запад, парень, гони на запад! Безумная идея, а значит, что-то в ней есть. Значит, остается только переодеться, взять…

    — ...сумку я нашла и тоже положила к себе в машину, а больше ничего не разглядела, и еще я боялась, что вы тут у меня на руках умрете, так что я завела старушку Бесси и…

    …рукопись «Быстрых автомобилей» и ехать в Вегас, Рино или даже в Город Ангелов note 4. Он вспомнил, что вначале эта мысль показалась ему довольно дикой — в такое путешествие мог бы, пожалуй, отправиться двадцатичетырехлетний мальчишка, каким он был, когда продал издателю свой первый роман, а не мужчина, которому два года назад исполнилось сорок. Но после нескольких бокалов шампанского эта идея уже не казалась дикой. Скорее, она казалась благородной. Великая Одиссея Куда-Нибудь, способ вернуться к реальной жизни из царства вымысла. И он отправился…

    — ..как молния! Я была уверена, что вы умираете… Ну то есть совершенно уверена! Так что я достала у вас из заднего кармана бумажник, посмотрела на ваши водительские права, прочитала имя — Пол Шелдон — и подумала: вот совпадение. Но фотография была похожа на вас, и я тогда так перепугалась, что пошла в кухню и присела у стола. Я сначала думала, в обморок упаду. А потом все же решила, что фотография — тоже, наверное, совпадение, ведь на этих фотографиях, что лепят на документы, вообще никого узнать нельзя, но потом мне попались ваш членский билет писательской ассоциации и карточка ПЕН-клуба, и тогда я поняла, что вы…

    …неприятности, когда пойдет снег, но сначала он зашел в бар в «Боулдерадо», дал Джорджу на чай двадцать баксов, и тот принес ему еще бутылку «Дом Периньон», которую он и выпил, двигаясь по шоссе И-70 под серым, цвета ружейной стали, небом, и где-то к востоку от туннеля Эйзенхауэра свернул с главной магистрали, так как все дороги были сухими, грозовые тучи двигались на юг, да и въезжать в чертов туннель не хотелось. Он врубил старую запись Бо Диддли и не включал радио: однако мало-помалу машину стало все сильнее заносить, и наконец он понял, что дело не в случайных порывах ветра, что положение гораздо серьезнее; тучи, вероятно, не ушли на юг; вероятно, они оказались как раз над его головой, и теперь у него могут возникнуть проблемы,

    (как раз теперь у него полно проблем)

    Но он был уже достаточно пьян и потому решил, что справится. Поэтому он не остановил «камаро» в Кане и не стал искать убежища, а поехал дальше. Он вспомнил, как надвинулись тускло-серые, как бы хромированные сумерки. Вспомнил, как шампанское вроде бы начало выветриваться. Вспомнил, как наклонился вперед, чтобы достать сигарету, и именно тогда машину стало заносить в последний раз; он вывернул руль, но с управлением не справился; еще он вспомнил сильный тупой удар, и мир перевернулся. Он начал…

    — ..кричать! И когда я услыхала, как вы кричите, то поняла, что вы будете жить. Умирающие почти никогда не кричат. У них сил нет. Я знаю. И я решила, что заставлю вас жить. Так что я нашла обезболивающее и заставила вас проглотить. Потом вы заснули. А когда проснулись и опять стали кричать, я дала вам еще дозу лекарства. У вас поднялась температура, но я ее быстро сбила. Я вам давала кефлекс. Раз или два вы были на грани, но теперь все прошло. — Она поднялась. — А теперь. Пол, вам пора отдыхать. Надо набираться сил.

    — Ноги болят.

    — Правильно. Через час можно будет принять лекарство.

    — Нет, сейчас. Пожалуйста. — Ему было стыдно умолять ее, но он не мог сдержать себя. Настал отлив, море отступило, прогнившие столбы, до жути реальные, торчали над берегом, и с их существованием невозможно было не считаться.

    — Через час. — Она не дрогнула. Просто пошла к двери с миской и ложкой в руке.

    — Подождите!

    Она обернулась и поглядела на него сурово и в то же время нежно. Ему не понравилось выражение ее лица. Совсем не понравилось.

    — Так вы меня подобрали две недели назад?

    Теперь у нее снова было опустошенное и злое лицо. Ему еще придется узнать, что она плохо ориентируется во времени.

    — Вроде того.

    — И я был без сознания?

    — Почти все время.

    — Что же я ел?

    — Внутривенно, — пристально посмотрев на него, коротко ответила она.

    — Внутривенно? — переспросил он, и она решила, что его тон выражает не удивление, а непонимание.

    — Я вводила вам пищу в вену, — объяснила она. — По трубкам. У вас следы на руках. — Она смотрела на него, и взгляд ее вдруг стал острым и оценивающим. — Вы обязаны мне жизнью. Пол. Надеюсь, вы будете об этом помнить. Надеюсь, это останется в вашей памяти.

    И она вышла из комнаты.
    7

    Час прошел. Так или иначе, но этот час прошел. Он лежал в постели, обливался потом и в то же время дрожал. Из соседней комнаты доносилась мелодия «Ястребиного глаза», затем ее сменили «Жаркие губы», а потом он услышал голоса диск-жокеев с WKRP, бешеной радиостанции Цинциннати. После этого голос диктора известил всех жителей Колорадо, мечтающих о наборе первоклассных ножей, что их звонков С Нетерпением Ожидают по телефону 800.

    Пол Шелдон тоже С Нетерпением Ожидал. Как только часы в соседней комнате пробили восемь, появилась Энни с двумя капсулами лекарства и стаканом воды.

    Она присела на его кровать, а он нетерпеливо приподнялся на локтях.

    — Два дня назад я наконец-то получила вашу новую книжку, — сообщила она. В стакане звякнули кубики льда. От этого звука можно сойти с ума. — «Сын Мизери». Она мне очень нравится… как и все остальные. Она даже лучше. Лучше всех!

    — Благодарю, — с трудом выговорил он. Пот стекал по лбу, и он это чувствовал. — Пожалуйста… Ноги… Очень больно…

    — Я так и знало, что она выйдет замуж за Йена, — произнесла она, мечтательно улыбаясь, — и я думаю, что Джеффри и Йен должны опять стать друзьями. Ведь так и будет? — И тут же перебила себя:

    — Нет-нет, не говорите! Я хочу узнать сама. Каждый раз приходится очень долго ждать, пока появится продолжение.

    Пульсирующая боль поднималась вверх, и в пах словно впился железный крюк. Он уже успел убедиться, что мошонка не пострадала, но ощущения были таковы, как будто ее скрутили и долго мяли. А ниже колен, похоже, не осталось живого места. Он даже не хотел смотреть. С него хватало того, что он видел: кривые неровные очертания под одеялом.

    — Пожалуйста, мисс Уилкс. Больно…

    — Зовите меня Энни. Меня так все друзья называют.

    Она протянула ему запотевший от холода стакан. А капсулы остались у нее. Она была для него луной, чье притяжение вызывает прилив, который накроет гнилые столбы. Она поднесла лекарство к его лицу (он немедленно раскрыл рот)… и тут же убрала.

    — Я позволила себе заглянуть в ваш портфель. Вы ведь не стали бы возражать?

    — Нет. Конечно, нет. Лекарство… Капли пота на лбу казались ему и холодными, и горячими. Наверное, очень скоро он закричит.

    — Я увидела, что там у вас лежит рукопись, — продолжала она, медленно наклоняя раскрытую правую ладонь. Капсулы наконец соскользнули с нее и упали в левую руку. — Она называется «Быстрые автомобили». Это не о Мизери, я поняла. — Она взглянула на него с легким неодобрением, впрочем, смешанном, как и в прошлый раз, с любовью. Она смотрела на него, как мать. — В девятнадцатом веке не было автомобилей, ни быстрых, ни любых других. — Собственная незамысловатая шутка понравилась ей, и она хихикнула. — И еще я позволила себе просмотреть ее… Вы не возражаете?

    — Прошу вас, — взмолился он. — Не возражаю, но…

    Ее раскрытая левая ладонь наклонилась, и капсулы с тихим щелчком перекатились на правую.

    — А что, если я ее прочту? Вы не возражаете, если я почитаю?

    — Нет… — Кости его разбились вдребезги, и в ноги вонзились бесчисленные осколки битого стекла. — Нет… — Он попытался улыбнуться, отчаянно надеясь, что ему это удастся. — Нет, конечно, нет.

    — Дело в том, что я никогда бы не решилась так поступить без вашего позволения, — серьезно произнесла она. — Я слишком вас уважаю. По правде говоря. Пол, я ведь вас люблю. — Внезапно ее щеки вспыхнули тревожным малиновым цветом. Одна капсула упала с ее руки на одеяло. Пол потянулся за ней, но Энни оказалась проворнее. Он застонал, но она не обратила на это внимания, только подобрала капсулу и вновь посмотрела в окно отсутствующим взглядом. — Вашу фантазию, — сказала она. — Ваше творчество. Я только это имела в виду.

    Он пробормотал в отчаянии, хотя думать мог лишь об одном:

    — Я знаю. Вы — моя самая большая поклонница.

    Она не просто разогрелась на сей раз: она вспыхнула.

    — Точно! — выкрикнула она. — Вот именно! И вы не будете возражать, если такая… такая любящая поклонница почитает вашу новую книгу? Правда, ваши книги про Мизери нравятся мне больше других.

    — Не возражаю. — проговорил он и прикрыл глаза. Не возражаю, хоть наделай из рукописи бумажных шляп, только… пожалуйста… я умираю.

    — Вы очень добры, — мягко сказала она. — Я знала, что вы такой. Я вас таким и представляла, когда читала ваши книги. Человек, который придумал Мизери Честейн, то есть сначала придумал, а потом вдохнул в нее жизнь, не может быть другим.

    Тут ее пальцы, такие невероятно близкие теперь и до отвращения желанные, оказались у него во рту. Он втянул в себя обе капсулы и проглотил их еще до того, как успел поднести к губам стакан с водой.

    — Как маленький мальчик, — произнесла она; он не видел ее, так как до сих пор не открыл глаза, к которым уже подступили жгучие слезы. — Хороший мальчик. Я у вас столько всего хочу спросить… столько всего хочу узнать…

    Она поднялась, и пружины кровати скрипнули. — Нам будет хорошо здесь, — сказала она, но Пол так и не открыл глаза, хотя сердце его заколотилось в ужасе.
    8

    Он поплыл. Прилив вернулся, и он поплыл. Какое-то время в соседней комнате работал телевизор, а потом умолк. Время от времени били часы, и он старался сосчитать удары, но в промежутках проваливался в забытье. IV. Внутривенно. По трубкам! У вас следы на руках.

    Он приподнялся на локте, потянулся к лампе и в конце концов сумел зажечь ее. Он взглянул на свои руки и увидел бледные розовато-коричневые пятна на локтевых сгибах, а в центре каждого пятна запеклась черная кровь.

    Он снова лег и стал глядеть в потолок и прислушиваться к завываниям ветра. Итак, посреди зимы он оказался на пороге смерти наедине с женщиной, у которой не в порядке голова, которая вводила ему питательный раствор в вены, пока он лежал без сознания, и которая обладает, похоже, бесконечным запасом одурманивающих таблеток, и эта женщина не сообщила ни одной живой душе о том, что он находится здесь.

    Все это важно, но он уже начинал понимать, что есть кое-что еще более важное: начинается отлив. Он принялся ждать звонка ее будильника.

    Будильник наверху прозвонит очень не скоро, но уже пора ждать.

    Она помешанна, но она нужна ему. В какое же неприятное положение я попал, подумал он и уставился невидящими глазами в потолок, а на лбу у него опять выступили капельки пота.
    9

    На следующее утро она снова принесла ему суп и сказала, что прочитала сорок страниц «книги-рукописи». Еще она сказала, что эта книга показалась ей хуже других.

    — Тяжело следить за сюжетом. Рассказ скачет взад-вперед во времени.

    — Это такой прием, — ответил Пол. Он находился где-то на полпути между настоящей болью и ее полным отсутствием, поэтому мог чуть лучше вникнуть в смысл ее слов. — Просто литературный прием. Персонаж… персонаж определяет форму повествования. — Он смутно предполагал, что рассказ о литературных приемах может заинтересовать ее, даже увлечь. Бог свидетель, когда он был помоложе, ему случалось читать лекции, и слушателей необыкновенно интересовала литературная кухня. — Понимаете, сознание мальчика взбудоражено, и вот…

    — Вот именно! Он очень взбудоражен и из-за этого не так интересен. Не то чтобы он совсем неинтересен — я уверена, у вас не может быть неинтересных героев, — но не ток интересен. А сколько грубостей! Ругательства попадаются через слово! В нем нет…

    Она замолчала, подбирая слово и продолжая в то же время кормить его супом. При этом она регулярно вытирала ему рот, когда в углах скапливалась слюна. Делала она это почти не глядя, как опытная машинистка, печатая, почти не смотрит на клавиатуру, поэтому он догадался, что в свое время она была медсестрой. Не врачом, нет: врач не чувствует с такой точностью, в какой момент у пациента начинает течь слюна.

    Если бы метеоролог, сказавший тогда в прогнозе, что гроза пройдет стороной, был таким же профессионалом в своем деле, как Энни Уилкс в своем, я не попал бы в эту проклятую дыру, с горечью подумал он.

    — В нем нет благородства’. — неожиданно выкрикнула она, подскочила на месте и чуть не пролила говяжий суп с перловой крупой ему на лицо.

    — Согласен, — покорно произнес он. — Энни, я понимаю, что вы имеете в виду. Верно, благородства в Тони Бонасаро нет. Он — парень из трущоб и старается вырваться из дурного окружения, а эти слова… как вам сказать… их все говорят в той…

    — Да нет же! — перебила она и метнула на него яростный взгляд. — Когда я приезжаю в город и иду в магазин, как вы думаете, что я там делаю? Что я, по-вашему, говорю? «Ну-ка, Тони, дай мне своего гребаного свиного корма, долбаной кукурузы и дерьмовых таблеток»? А он что должен ответить? «Хрен с тобой, Энни, вовремя ты пришла»?

    Она снова взглянула на него; лицо ее было похоже на небо перед ураганом. Он испуганно откинулся на подушку. Суповая миска дрожала в ее руках. Одна капля упала на одеяло, за ней вторая.

    — А потом я пойду в банк и скажу миссис Боллингер: «Тут у меня, бес его знает, какой-то чек, так что валяй, задница, выкладывай капусту, пятьдесят баксов, ну, шевелись»? И что, вы думаете, когда меня приводили к присяге в Ден…

    Мутная струя говяжьего бульона хлынула на одеяло. Женщина молча наблюдала за ней, потом перевела взгляд на Пола, и лицо ее перекосилось.

    — Эй! Поглядите, до чего вы меня довели!

    — Я виноват…

    — Конечно! Вы! Виноваты! — заорала она и швырнула миску в угол. Миска разбилась. Суп выплеснулся на стену. Шелдон ахнул.

    Энни отвернулась. Она сидела молча секунд, наверное, тридцать, и в течение этого времени сердце Пола Шелдона, кажется, не билось вовсе.

    Наконец она приподнялась и вдруг хихикнула.

    — Такой вот у меня характер, — сказала она.

    — Я виноват, — повторил он. Внезапно у него пересохло горло.

    — И правильно. — Напряжение исчезло с ее лица, и она мрачно посмотрела в угол. Он решил, что сейчас она опять потеряет самообладание, но она только вздохнула и тяжело поднялась на ноги.

    — В книгах про Мизери у вас не было необходимости употреблять такие слова, потому что люди в то время вообще так не говорили. Этих слов даже не знали тогда. Время волчье — и язык волчий, так я считаю, а тогда было хорошее время. Вы, Пол, обязаны вернуться к книгам про Мизери. Искренне вам говорю. Как ваша самая большая поклонница.

    Она подошла к двери и обернулась:

    — Я сейчас уберу вашу книгу-рукопись в ваш портфель и дочитаю «Сына Мизери». А потом, когда закончу, всегда смогу вернуться к той.

    — Не надо, если она настолько выводит вас из себя, — возразил он и попытался улыбнуться. — Мне не хотелось бы, чтобы вы выходили из себя. Я вроде бы завишу от вас.

    Она не улыбнулась в ответ!

    — Да, — сказала она. — Вы от меня зависите. Вы зависите от меня. Пол, верно? И она вышла из комнаты.
    10

    Наступила пора отлива. Столбы снова были здесь. Он уже ждал, когда пробьют часы. Когда часы пробьют два раза. Его голова покоилась на подушке, и он смотрел на дверь. Энни вошла. Поверх свитера и одной из своих обычных юбок она надела фартук. В руке у нее было пластмассовое ведро.

    — Полагаю, вы бы не отказались от вашего любимого лекарства, — проговорила она.

    — Да, прошу вас. — Он попытался заискивающе улыбнуться, и к нему вернулось дурацкое ощущение — он казался нелепым, чуждым самому себе.

    — Оно у меня, — отозвалась она, — но сначала я должна убрать вот этот беспорядок в углу. Беспорядок, который устроили вы. Вам придется подождать, пока я не приберу.

    Ноги под одеялом казались скрюченными ветками, а по щекам медленно стекали холодные струйки пота. Он лежал и смотрел, как она прошла в злополучный угол, поставила на пол ведро, собрала осколки суповой миски и выбросила их, затем выудила из ведра намыленную тряпку и начала отмывать стену от засохших остатков супа. Он лежал и смотрел, и вскоре его стала бить дрожь, а от дрожи усилилась боль. Один раз она оглянулась и увидела, что он дрожит и простыни промокли от пота. Тогда она одарила его слабой понимающей улыбкой, за которую он с радостью зарезал бы ее.

    — Все засохло, — сказала она, снова поворачиваясь к нему спиной. — Боюсь, вам придется набраться терпения. Пол.

    Она продолжала оттирать стену. Грязное пятно медленно исчезало с обоев, но она упорно мочила тряпку, выжимала и снова терла. Он не мог видеть ее лица, но мысль — уверенность, — что она отключилась и, возможно, будет мыть стену следующие несколько часов, сводила его с ума.

    Наконец — как раз когда часы ударили один раз, отбивая половину третьего, — она поднялась и бросила тряпку в воду, затем, ни слова не говоря, вышла из комнаты с ведром в руках. А он все лежал и прислушивался к скрипу деревянного пола под ее тяжелыми, уверенными шагами. Вот она вылила воду из ведра, вот — невероятно, но факт — открыла кран, как будто захотела налить еще воды для продолжения уборки. Он принялся беззвучно плакать. Еще ни разу вода не отступала так далеко; ему ничего не было видно, кроме засыхающих комьев грязи и двух вечных изломанных столбов.

    Она вернулась в комнату и помедлила на пороге, разглядывая его мокрое лицо все с тем же смешанным выражением строгости и материнской любви. Затем ее взор упал на стену, на которой не осталось ни единого пятнышка от пролитого супа.

    — Теперь надо прополоскать, — заявила она, — иначе останется пятно. Я должна все привести в порядок. Если я живу одна, это еще не причина отлынивать от работы. Знаете, Пол, какое у моей матери было любимое выражение? Это и мой девиз. Она часто повторяла: «Раз оставишь грязь — чистоты не будет».

    — Пожалуйста, — простонал он. — Я умираю… от боли.

    — Не правда. Вы не умираете.

    — Я закричу. — Он действительно был готов кричать, настолько ему было больно. Боль пронизывала ноги и доходила до сердца. — Я не смогу удержаться.

    — Ну кричите, — невозмутимо ответила она. — Только не забывайте, что этот беспорядок устроили вы. А не я. Это целиком ваша вина.

    Каким-то образом ему удалось сдержать крик. Он наблюдал за тем, как она мочила тряпку, отжимала ее и протирала стену, мочила, отжимала и протирала. И наконец, когда часы (в гостиной, как он полагал) пробили три, она выпрямилась и взяла в руки ведро.

    Сейчас она уйдет. Уйдет, и я услышу, как она наполняет ведро, и она не вернется, может быть, еще несколько часов, потому что, наверное, срок наказания еще не закончился.

    Но она не ушла, а подошла к его изголовью, запустила руку в карман фартука и извлекла оттуда не две капсулы, а три.

    — Вот, — нежно произнесла она.

    Он затолкал капсулы в рот, а когда поднял глаза, то увидел, что она подносит к его лицу желтое пластмассовое ведро. Как падающая с неба луна, оно закрыло ему все поле зрения. С края ведра на одеяло закапала серая вода.

    — Запейте, — сказала она. В ее голосе по-прежнему слышалась нежность.

    Он лежал и смотрел на нее во все глаза.

    — Давайте пейте, — настаивала она. — Я понимаю, их можно проглотить и без воды, но поверьте, пожалуйста, что я смогу заставить их выйти обратно. В конце концов, я здесь только полоскала тряпку. Хуже вам от этой воды не будет.

    Она нависла над ним, как скала, слегка наклоняя ведро. Он даже видел плавающую внутри тряпку: видел тонкий слой мыльной пены на поверхности воды. Он быстро сделал глоток, и капсулы скользнули по пищеводу. Такой же вкус он ощущал в детстве, когда мать заставляла его чистить зубы мылом.

    Вода достигла желудка, и он громко рыгнул.

    — Пол, я не стану выводить их наружу. И больше до девяти часов вы не получите.

    Мгновение она смотрела на него совершенно пустыми глазами, затем ее лицо осветилось, и она улыбнулась:

    — Вы больше не будете выводить меня из себя, правда?

    — Не буду, — прошептал он. Навлекать на себя гнев луны, которая вызывает прилив? Что за чушь! Что за дикая чушь!

    — Я люблю вас, — сказала она и поцеловала его в щеку. И вышла, не оглядываясь, держа ведро так, как мощная деревенская женщина могла бы держать подойник с молоком — слегка отведя в сторону, так, чтобы ни капли не пролилось.

    А он откинулся на подушку. Во рту и в глотке остался вкус грязи и пластмассы. Вкус мыла.

    Я не буду… не буду… не буду…

    Но вскоре эти слова стали отдаляться, и он понял, что засыпает. Прошло уже достаточно времени, и лекарство начало действовать. Он победил.

    На этот раз.
    11

    Ему приснилось, что его пожирает какая-то птица. Нехороший сон. Потом раздался выстрел, и он подумал: Да, правильно, так ее! Стреляй! Застрели поскорее эту сволочь!

    А затем он проснулся и сразу понял, что Энни Уилкс всего лишь захлопнула дверь черного хода. Вышла, чтобы сделать что-то по хозяйству. Он слышал скрип снега под ее подошвами, когда она проходила мимо окна. На ней была эскимосская парка с поднятым капюшоном. При каждом выдохе из-под капюшона вылетало облачко пара. Она не взглянула в его сторону, по-видимому, думая о делах, ожидавших ее в сарае. Ей надо покормить скотину, вычистить стойла, да мало ли какие могут быть у нее дела. Небо уже сделалось темно-багровым — закат. Пять тридцать, а то и шесть часов!

    Время отлива еще не настало, и он мог бы еще поспать — ах, как ему хотелось еще поспать! — но нужно было обдумать сложившуюся дикую ситуацию, пока он еще в состоянии более или менее связно мыслить.

    Как выяснилось, хуже всего было то, что он не хотел думать даже когда мог, хотя и сознавал, что выбраться из этой ситуации невозможно, не обдумав ее. Его разум стремился вытолкнуть мысли об этом, в точности как ребенок отпихивает тарелку с едой, прекрасно зная, что ему не позволят выйти из-за стола, пока он не съест все.

    Ему не хотелось обдумывать ситуацию, так как даже просто находиться в ней было невыносимо. Ему не хотелось ничего обдумывать, потому что стоило все-таки начать думать, как перед ним возникали весьма неприятные картины: вот лицо женщины делается пустым, вот при виде ее ему на ум приходят каменные идолы; теперь ко всем этим образам прибавился новый — к его лицу приближается, как стремительно падающая луна, желтое пластмассовое ведро. Если он будет думать об этом, то тем самым все равно не изменит ситуацию: думать об этом, возможно, еще хуже, чем не думать вовсе. И все же стоило ему подумать об Энни Уилкс и о своем собственном положении в ее доме, как именно эти картины представали перед ним и вытесняли все прочие. Его сердце начинало биться чересчур быстро, конечно, от страха, но отчасти и от стыда. Он мысленно видел, как его губы тянутся к краю ведра, видел мыльную пленку на поверхности грязной воды, видел плавающую в ведре тряпку, он видел все это и тем не менее без всяких колебаний сделал глоток этой воды. Никогда и никому он об этом не расскажет (если предположить, что ему удастся отсюда выбраться): может быть, он будет пытаться лгать самому себе, но он никогда не сможет полностью убедить себя, что все происходило иначе.

    Но, в каком бы плачевном положении он ни находился (а он считал, что его положение крайне плачевно), ему хотелось жить.

    Думай же, черт, тебя подери! Господи, неужели, ты настолько боишься, что не хочешь даже попытаться?

    Нет — но почти настолько.

    И вдруг ему в голову пришла нелепая злобная мысль: Ей не понравилась новая книга, потому что она слишком тупа, чтобы понять, в чем там суть.

    Мысль более чем нелепая; в данных обстоятельствах ее мнение о «Быстрых автомобилях» не имело совершенно никакого значения. Но обдумать ее слова — это по крайней мере шаг в новом направлении, а злиться на нее — лучше, чем бояться ее. Поэтому он продолжал думать.

    Слишком тупа? Нет. Слишком уперта. Она не просто не желает перемен, ей противна сама идея перемены!

    Да. Пусть она сумасшедшая, но разве ее оценки так уж отличаются от оценок, которые дали этой книге сотни тысяч читателей (на девяносто процентов — читательниц) во всей стране, с нетерпением дожидавшихся очередной пятисотстраничной порции приключений юной сироты, вышедшей замуж за пэра Англии? Вовсе нет. Всем им нужна Мизери, Мизери и еще раз Мизери. Каждый раз, когда он год или два занимался другой книгой (по его собственному определению, «серьезной» работой), уверенность в успехе сменялась надеждой на успех, и наконец приходило горькое разочарование, а тем временем женщины, многие из которых подписывались как «ваша самая большая поклонница», засыпали его гневными письмами. В одних письмах сквозило смущение (и эти письма почему-то ранили писателя сильнее всего), в других было полно упреков, а то и прямого недовольства, но смысл всегда был один и тот же: Мы не этого ждали, мы не этого хотели. Пожалуйста, вернитесь к Мизери. Мы желаем знать, что делает Мизери. Он мог написать новую «Тэсс из рода д’Эрбервиллей» note 5 или «Шум и ярость» note 6; это не изменило бы положения. Они все равно жаждали бы Мизери, Мизери, Мизери.

    Тяжело следить за сюжетом. Он не так интересен… А сколько грубости!

    Гнев стал опять вскипать в нем. Гнев на ее дубовую тупость, гнев на то, что она смогла удержать его в своей власти, как узника, поставить перед выбором — пить грязную воду из ведра или умирать от боли в переломанных ногах, а потом, в довершение всех унижений, найти его самое уязвимое место и раскритиковать его лучшую книгу.

    — Черт тебя побери, сука, всех ругательств, вместе взятых, для тебя мало, — сказал он вслух и вдруг почувствовал себя лучше, как будто снова стал самим собой; правда, он знал при этом, как убог и бесполезен его бунт — она все равно в сарае, она его не слышит, а час отлива не наступил, и обломанные столбы еще скрыты под водой. И все же…

    Он вспомнил, как она пришла к нему с таблетками, шантажируя его, чтобы получить разрешение прочесть «Быстрые автомобили». Он почувствовал, что щеки заливает краска стыда и унижения, но теперь к этим чувствам примешивался неподдельный гнев: маленькая искра полыхнула неярким языком пламени. Никогда в жизни никому он не показывал рукопись, не выправленную им самим и не перепечатанную. Никогда. Даже Брайсу, своему агенту. Никогда. Да что говорить, он даже…

    На мгновение мысли оборвались. До него донеслось отдаленное коровье мычание.

    Да что говорить, он даже копий не делал, пока не был готов беловой вариант.

    Рукопись «Быстрых автомобилей», находящаяся сейчас в распоряжении Энни Уилкс, — это единственный в мире экземпляр. Пол сжег даже свои черновые заметки.

    Два года тяжкого труда. Ей книга не нравится, и она помешанна.

    Она любит романы о Мизери. Она любит Мизери, а вовсе не какого-то маленького мексиканского сквернослова из Испанского Гарлема, промышляющего кражами автомобилей.

    Он вспомнил, как подумал недавно: хоть наделай из рукописи бумажных шляп, только… пожалуйста…

    Чувство гнева и унижения опять поднялось в нем, отдавшись первой вспышкой тупой боли в ногах. Да. Труд, гордость своим трудом, качество этого труда… Когда боль усиливается до определенного предела, все это становится не более чем тенью из волшебного фонаря. И она сделает это — она может это сделать и оттого кажется ему, который большую часть своей сознательной жизни считал, что из всех возможных определений ему больше всего подходит слово писатель, чудовищем, от которого необходимо держаться как можно дальше. Она действительно каменный идол, и пусть она и не убила его, она способна убить то, что в нем.

    Из сарая послышалось нетерпеливое повизгивание свиньи. Энни оправдывалась, но сам он считал, что Мизери — самое подходящее имя для свиньи. Он вспомнил, как Энни изображала свинью, как ее верхняя губа сморщилась и задралась к носу, щеки сделались плоскими, и она в самом деле стала похожа на свинью и захрюкала.

    Голос из сарая:

    — Свинка, свинка, хрю-хрю!

    Он прикрыл глаза ладонью и попробовал удержать свой гнев, так как гнев придавал ему храбрости. Храбрец способен думать. А трус — нет.

    Итак, эта женщина когда-то работала медицинской сестрой, в этом он уверен. А сейчас она работает? Нет, так как на работу не ходит. Почему же она оставила профессиональную деятельность? Кое-какие шарики у нее крутятся не так, как надо. Если он разглядел это, несмотря на застилающую глаза боль, ее коллеги тем более должны были разглядеть.

    Впрочем, у него есть определенная информация, показывающая, насколько не так вертятся ее шарики. Она выволокла его из разбитой машины и, вместо того чтобы вызвать полицию или «скорую помощь», отвезла к себе домой, уложила в комнате для гостей и вводила ему по трубкам в вены пищу и хрен знает сколько наркотической дряни. Достаточно, чтобы вызвать у него как минимум один раз «нарушение дыхания», как она выразилась. Она никому не сказала, что он находится здесь, а раз не сказала до сих пор, следовательно, не намерена говорить и впредь.

    Поступила бы она так же, если бы увидела, что в автокатастрофу попал какой-нибудь Джо Блоу из Кокомо? Нет. Скорее всего нет. Она удержала у себя именно его, так как он — Пол Шелдон, а она…

    — Она — моя самая большая поклонница, — пробормотал Пол и снова прикрыл глаза рукой.

    Из темных глубин всплыло жуткое воспоминание: однажды мама повела его в бостонский зоопарк, и он там увидел огромную птицу. У нее были удивительные перья — красные, пурпурные и ярко-синие, он таких в жизни не встречал. И еще никогда прежде не видел таких грустных глаз. Он спросил тогда маму, где родина этой птицы, и когда та ответила Африка, он понял, что птица эта обречена умереть в клетке далеко-далеко от тех мест, в которых Господь предназначил ей жить. Он расплакался, и мама купила ему рожок мороженого, он перестал плакать, а потом вспомнил и заплакал опять, и тогда мама увела его домой, а пока они ехали в троллейбусе, сказала ему, что он плакса и нюня. Перья. Брюза.

    Пульсирующая боль в ногах набирает обороты. Нет. Нет, нет.

    Он плотнее прижал руку к глазам. Из сарая доносились редкие глухие удары. Он не мог определить, что там делала Энни, но в воображении

    (вашу ФАНТАЗИЮ ваше ТВОРЧЕСТВО я только это имею в виду)

    Он уже видел, как она стоит на сеновале, расположенном под крышей сарая, и ударами каблука сбрасывает на пол тюки спрессованного сена. Африка. Эта птица из Африки. Из… Затем он почти услышал ее пронзительный, режущий, как нож, взволнованный голос, почти крик: И что, вы думаете, когда меня приводили к присяге в Ден…

    К присяге. Когда меня приводили к присяге в Денвере.

    Клянетесь говорить правду, всю правду и ничего, кроме правды, да поможет вам Бог?

    («Не понимаю, откуда он все это берет».)

    Клянусь.

    (Юн вечно что-нибудь записывает».)

    Назовите ваше имя.

    («Ни у кого из МОИХ родственников не было такого воображения».)

    Энни Уилкс.

    («Такого яркого воображения!»)

    Меня зовут Энни Уилкс.

    Ему хотелось, чтобы она сказала еще что-нибудь. Но она молчала.

    — Говори, — прошептал он, старательно прикрывая рукой глаза: это лучший способ заставить работать воображение. Его мать любила говорить миссис Малвени, когда они стояли у забора, разделявшего их владения, какое у него замечательное воображение, какое оно яркое, какие удивительные истории он постоянно записывает (понятно, она говорила так лишь тогда, когда не называла его плаксой и нюней). — Говори, говори, говори.

    Он видел зал заседаний суда в Денвере, видел Энни Уилкс, стоящую у кафедры: на ней были не джинсы, а красно-черное платье и ужасного вида шляпка. Он видел, что в зале очень много народу, а судья лыс и в очках. У судьи белые усы. И родинка под белыми усами. Белые усы почти закрывают родинку, но ее все-таки видно. Энни Уилкс.

    («Вчера он читал до трех ночи! Можешь себе представить?»)

    Такая… такая любящая поклонница…

    («Он постоянно что-то записывает, что-то придумывает»).

    Теперь надо прополоскать.

    («Африка, Эта птица, из»)

    — Продолжай, — прошептал он, но продолжения не последовало. Судебный пристав предлагал ей назвать свое имя, и она раз за разом повторяла, что ее зовут Энни Уилкс, но больше ничего не говорила: ее жилистая твердая зловещая фигура торчала у кафедры, называла свое имя и больше ничего.

    Все еще пытаясь вообразить, по какой причине бывшая медсестра, впоследствии захватившая в плен любимого писателя, оказалась в суде в Денвере, Пол погрузился в сон.
    12

    Он лежал в больничной палате. Громадное облегчение охватило его — настолько громадное, что ему захотелось кричать. Пока он спал, что-то произошло, пришли какие-то люди, а возможно, у Энни переменились планы или настроение. Он уснул в доме женщины-чудовища, а проснулся в больнице.

    Но зачем же они поместили его в такую огромную палату? Она же как самолетный ангар! И в ней много-много рядов одинаковых коек, на которых лежат люди, и у всех одинаковые трубки для внутривенного питания подсоединены к одинаковым бутылочкам. Он сел на койке и увидел, что все эти люди тоже одинаковы: все они — это он. Затем он услышал отдаленный бой часов и понял, что звук этот долетел до него сквозь пелену сна. Ему снится сон. На место облегчения пришла печаль.

    В дальнем конце гигантской палаты открылась дверь и вошла Энни Уилкс, правда, теперь она надела длинное платье с фартуком, а на голове у нее был чепец: она была одета как Мизери Честейн в романе «Любовь Мизери». Одну руку она согнула в локте, и на ней висела плетеная корзинка, прикрытая полотенцем. Он увидел, что она откинула полотенце, достала из корзинки щепотку чего-то и бросила ее в лицо первого спящего Пола Шелдона. Песок. Оказывается, это Энни Уилкс, которая подражает Мизери Честейн, которая подражает Песочному человеку note 7. Песочная женщина.

    Тут же он увидел, что, как только песок коснулся головы первого Пола Шелдона, его лицо сделалось мертвым и белым, и тогда нахлынувший ужас вырвал его из сна и он попал в комнату, где у его постели стояла Энни Уилкс. В руке она держала книжку «Сын Мизери» в бумажной обложке. Судя по закладке, Энни прочитала примерно три четверти.

    — Вы стонали, — сказала она.

    — Мне приснился плохой сон.

    — Что же вам снилось?

    В ответ он произнес первое пришедшее в голову слово, которое не отразило бы истины:

    — Африка.
    13

    Она вошла к нему на следующее утро, не слишком рано, и лицо ее было пепельного цвета. Он дремал, но тут же проснулся и приподнялся на локтях:

    — Мисс Уилкс? Энни? С вами все в по…

    — Нет.

    Господи, да у нее инфаркт, подумал он и на мгновение встревожился, но тревога тут же уступила место ликованию. И пусть! Лучше обширный! Пусть ее сердце разорвется ко всем чертям! Он будет более чем счастлив, когда поползет к телефону, и наплевать, что ему будет дьявольски больно. Если понадобится, он поползет к телефону хоть по битому стеклу.

    У нее действительно был сердечный приступ… но какой-то не правильный.

    Она подошла к нему, даже, скорее, подкатилась, переступая, как моряк, который только что сошел с корабля после долгого плавания.

    — Что… — Он попытался отпрянуть от нее, но не было места. Только изголовье кровати, а за ним стена.

    — Нет!

    Она дошла до кровати, натолкнулась на нее, пошатнулась, и Полу показалось, что она вот-вот рухнет на него. Но она просто стояла и смотрела на него сверху вниз. Лицо ее было белее бумаги, на шее выступили сухожилия, а в центре лба пульсировала маленькая жилка. Руки ее то сжимались в твердые, как будто каменные, кулаки, то разжимались. — Ты… ты… ты грязный подлюга!

    — Что… Я не… — Но внезапно он понял. Из него как будто исчезли все внутренние органы. Он вспомнил, где была закладка накануне вечером. Три четверти книги. Теперь она ее дочитала. И ей известно все, что можно было узнать. Она узнала, что не Мизери была бесплодна, а Йен. Да она же сидела в своей все-еще-неувиденной-им гостиной, раскрыв рот и вытаращив глаза, и читала о том, как Мизери узнала правду, приняла решение и украдкой улизнула к Джеффри! Наверное, в ее глазах стояли слезы, когда она читала о том, какое отнюдь не целомудренное дельце провернули Мизери и Джеффри за спиной человека, которого они оба любили, и как сделали этому человеку драгоценный подарок — ребенка, которого тот будет считать своим! И уж конечно, сердце Энни отчаянно заколотилось, когда Мизери объявила Йену, что она беременна, и Йен стиснул ее в объятиях, повторяя: «Дорогая моя, дорогая!» Ей полагалось бы зарыдать от горя, когда Мизери умерла во время родов (ребенка, вероятно. Йен и Джеффри будут воспитывать вместе), но вместо этого она обезумела от ярости.

    — Она не может быть мертвой! — завопила Энни Уилкс. Ее кулаки сжимались и разжимались все энергичнее. — Мизери Честейн НЕ МОЖЕТ БЫТЬ МЕРТВОЙ!

    — Энни… Пожалуйста, Энни…

    На столике возле кровати стоял стеклянный кувшин. Энни схватила его и замахнулась. Холодная вода выплеснулась ему в лицо. Кубик льда упал на подушку у левого уха и скользнул вниз, к плечу. В воображении

    («таком ярком!»)

    Он видел, как кувшин опускается на его лицо, как раскалывается череп, ледяная вода заливает мозг и он умирает, а руки покрываются гусиной кожей.

    Она хотела этого — никаких сомнений.

    В самое последнее мгновение она отвернулась от него и швырнула кувшин в сторону двери, и он раскололся, как недавно раскололась супница.

    Потом она снова посмотрела на него и тыльной стороной ладони откинула волосы с лица.

    — Подлюга! — выдохнула она. — Ты мерзавец и грязный подлюга! Как ты мог!

    Он торопливо заговорил, глядя ей в глаза и сознавая, что его жизнь, вполне возможно, зависит от того, что он сейчас скажет:

    — Энни, в 1871 году женщины часто умирали при родах. Мизери отдала жизнь ради мужа, лучшего друга и ребенка. Душа Мизери навсегда останется…

    — Мне не нужна ее душей — закричала она. Ее скрюченные пальцы готовы были, как когти, вцепиться в него и вырвать ему глаза. — Мне нужна оно! Ты убил ее! Ты — ее убийца!

    Она опять сжала кулаки и с силой опустила их на подушку, как раз возле его головы. Он подпрыгнул на кровати как кукла, и ноги немедленно отозвались болью.

    — Я не убивал ее! — отчаянно крикнул он. Она замерла; на него смотрело пустое черное лицо — уже знакомая черная расселина.

    — Ну конечно, нет, — со злым сарказмом отозвалась она. — А если не вы. Пол Шелдон, то кто же это сделал?

    — Никто, — ответил он уже спокойнее. — Просто она умерла.

    По крайней мере это было правдой. Если бы Мизери Честейн была настоящей женщиной, полиция вполне могла бы предложить ему «оказать содействие в расследовании», как обычно говорят те, кто не привык называть вещи своими именами. Прежде всего у него был мотив — он ненавидел ее. Уже в третьей книге он ее возненавидел. Однажды он написал небольшую книжку, неофициально напечатал ее маленьким тиражом и к первому апреля разослал дюжине своих близких знакомых. Книжка называлась «Увлечение Мизери». В ней рассказывалось о том, как весело Мизери провела выходные в загородном доме, трахаясь с Ворчуном, ирландским сеттером Йена.

    Он мог бы убить ее… но не убивал. Ее конец вопреки его отвращению к ней в какой-то мере стал неожиданностью для него самого. До самого конца надоевших ему похождений Мизери он оставался верен себе в искусстве подражания — конечно, бледного подражания — жизни. Мизери умерла совершенно неожиданно. Факт оставался фактом, и счастливый смех автора в конце ничего не менял.

    — Вы лжете, — прошептала Энни. — Я думала, вы добрый, но вы не добрый. Вы — старая глупая скотина и грязный подлюга.

    — Ее не стало, вот и все. Так бывает. В жизни случается, что человек…

    Она опрокинула столик. Единственный неглубокий ящик вылетел. Наручные часы Пола и монеты, которые были в день аварии у него в карманах, раскатились по полу. А он даже и не знал, что они все время лежали здесь. Ему удалось отодвинуться от нее.

    — Вы, наверное, думаете, что я вчера родилась, — сказала она. — Я работала и видела десятки — нет, сотни умирающих людей. Иногда человек мучается, иногда умирает во сне; просто был человек — и его не стало, совершенно верно, как вы и говорите.

    Но о литературном герое НЕЛЬЗЯ сказать, что его просто не стало! Бог забирает нас, когда, по Его разумению, приходит время, а писатель — это Бог для героев романа, он сотворил их точно так же, как Бог сотворил всех нас. Бога мы не заставляем ничего объяснять, правильно, но про Мизери я тебе, грязный подлюга, одно скажу, я тебе скажу, что ее Бог валяется тут с переломанными ногами, и этот Бог сейчас в МОЕМ доме, он ест МОЮ еду… и…

    Энни отключилась. Она выпрямилась, опустив руки по швам, и уставилась на пришпиленную к стене старую фотографию Триумфальной арки. Она просто стояла, а Пол Шелдон лежал и смотрел на нее. На подушке возле ушей остались две круглые вмятины. Он услышал, как по осколкам кувшина стекает на пол вода, и ему вдруг пришло в голову, что он мог бы совершить убийство. И раньше случалось, что он задавался этим вопросом, естественно, в чисто теоретическом плане, но сейчас вопрос перестал быть праздным, и у Пола имелся на него ответ. Не швырни она этот кувшин на пол, он сам бы разбил его и попытался сейчас, пока она стоит неподвижно как пень у его кровати, перерезать ей горло острым осколком.

    Он глянул вниз, но возле кровати валялось только то, что упало с перевернутого стола: ручка, несколько монет, расческа и часы. Бумажника не было. И, что важнее, тут не было солдатского перочинного ножа.

    Она успела чуть-чуть прийти в себя: по крайней мере ее ярость утихла. Она печально посмотрела на него:

    — Думаю, сейчас мне лучше уехать. Некоторое время мне не стоит находиться рядом с вами. Я думаю, это было бы… неразумно.

    — Уехать? Куда?

    — Не важно. Есть одно место. Если я останусь тут, то могу совершить неразумный поступок. Мне надо подумать. До свидания. Пол.

    Она направилась к двери.

    — А вы вернетесь и дадите мне лекарство? — тревожно спросил он.

    Но она уже взялась за дверную ручку и молча захлопнула за собой дверь. Впервые он услышал, как ключ поворачивается в замке.

    Потом он услышал ее удаляющиеся шаги. Он вздрогнул, когда она что-то выкрикнула — он не разобрал слов, потом что-то упало и разбилось. Хлопнула дверь. Двигатель машины издал несколько хлопков и заработал нормально. Громко заскрипел снег под шинами. Звук мотора постепенно удалялся, становясь похожим на тихий храп, потом на жужжание пчелы и наконец пропал.

    Он остался один.

    Один и заперт в этой комнате в доме Энни Уилкс. Заперт в кровати. Отсюда до Денвера… ну, скажем, как от бостонского зоопарка до Африки.

    Через какое-то время часы в гостиной пробили полдень и начался отлив.
    14

    Пятьдесят один час.

    Он знал, сколько времени прошло, благодаря ручке, которая в день аварии оказалась у него в кармане. Он сумел дотянуться до пола и поднять эту ручку. Каждый раз, когда били часы, он делал отметку на руке — четыре вертикальные палочки, пятая перечеркивает их по диагонали. Когда она вернулась, у него на руке было десять таких картинок и еще одна палочка. Сначала палочки получались довольно аккуратные, потом начали становиться все менее ровными — по мере того как его руки дрожали все сильнее и сильнее. Скорее всего он не пропустил ни одного часа. Он дремал, но по-настоящему ни разу не заснул. Часы каждый час будили его своим боем.

    Через некоторое время он почувствовал голод и жажду — даже на фоне боли. Началось нечто вроде скачек на ипподроме. В начале забега явным лидером была Царица Боль, а Забывший Покушать отстал мили на полторы. О Мечте о Воде зрители могли бы вовсе позабыть. Затем, приблизительно к утру следующего за отъездом Энни дня. Забывший Покушать приблизился к Царице Боли вплотную, и они шли ноздря в ноздрю.

    Всю ночь Пол то начинал дремать, то просыпался в холодном поту, уверенный, что умирает. В какой-то момент он стал надеяться, что умирает. Все, что угодно, лишь бы прочь отсюда. Он никогда не предполагал, что боль может быть такой сильной. А столбы все росли. Он видел облепивших их моллюсков, видел мертвых насекомых, оставшихся на изломах дерева. Насекомым повезло. Им уже не больно.

    Около трех часов он сорвался и стал кричать, хотя в этом не было смысла.

    В полдень второго дня — Двадцать Четыре Часа — он догадался, что, помимо боли в ногах и пояснице, существует кое-что еще, не менее скверное. Бессилие. Эту лошадку можно было бы назвать Месть Слабакам. Теперь таблетки требовались ему уже не по одной причине.

    Он подумал о том, чтобы слезть с кровати, но его остановила мысль о возможном падении и удесятеренной боли. Слишком хорошо он мог представить, но не так ярко!» как он будет себя при этом чувствовать. Может быть, он все равно попытался бы, но она заперла дверь. Так что он сможет сделать? Подползти к двери со скоростью улитки и улечься у порога?

    В отчаянии он отшвырнул одеяло, надеясь вопреки всякой вероятности, что ноги его не в таком плохом состоянии, как можно было судить по неясным очертаниям под одеялом. В самом деле, они были не в током плохом состоянии; гораздо хуже. В ужасе он смотрел на то, что оставалось у него ниже колен. В мозгу всплыл возглас героя Рональда Рейгана из фильма «Королевская прогулка»:

    «Где же остальное?»

    Все остальное здесь, и, возможно, все остальное еще можно восстановить: перспектива выздоровления стала в его представлении еще более отдаленной, и все-таки он предполагал, что технически это возможно… Но, вероятно, он уже никогда не сможет ходить, во всяком случае, не сможет до тех пор, пока его ноги не будут заново переломаны, скорее всего в нескольких местах. Потом в них придется вставить стальные стержни и безжалостно подвергнуть их еще пятидесяти безумно болезненным процедурам.

    Она наложила на переломы шины, и, разумеется, он об этом знал, чувствовал жесткие тесные обручи, но до сих пор не знал, при помощи каких материалов она выполнила эту операцию. Обе ноги ниже колен были сжаты тонкими стальными прутьями, похожими на распиленные алюминиевые костыли. Эти прутья были тщательно привязаны. Должно быть, примерно так выглядели ноги древнеегипетского сановника и архитектора Имхотепа в тот день, когда археологи нашли его гробницу. Ноги казались причудливо выкрученными в местах переломов. Левое колено — пульсирующий сгусток боли, — казалось, не существовало вовсе. Бедро, затем — отвратительное вздутие, напоминающее соляной купол. Бедра Пола раздулись и как будто слегка вывернулись наружу. На бедрах, в паху, даже на пенисе все еще были видны многочисленные шрамы.

    Раньше он думал, что его кости раздроблены. Как выяснилось, он ошибался. Кости были искрошены.

    Со стоном, со слезами на глазах он натянул на себя одеяло. Нет, выползать из постели нельзя. Лучше просто лежать, лучше умереть здесь, лучше смириться с этой болью, она тоже ужасна, лучше лежать и ждать того мгновения, когда никакая боль уже не будет беспокоить.

    Около четырех часов второго дня дала о себе знать Мечта о Воде. Он давно чувствовал сухость во рту и в горле, но теперь жажда заметно усилилась. Язык распух. Стало больно глотать. Он вспомнил о кувшине с водой, который Энни швырнула на пол.

    Он задремал, очнулся, задремал опять.

    День окончился. Наступила ночь.

    Возникла необходимость помочиться. Он обернул пенис простыней, надеясь, что из нее получится более или менее эффективный фильтр, и помочился сквозь слой ткани в подставленные дрожащие ладони. Затем выпил то, что сумел донести до рта, стараясь думать об этой жидкости как о воде, прошедшей очистку, после чего облизал влажные пальцы. Вот еще один факт, о котором он никогда никому не расскажет, даже если доживет до того дня, когда ему представится шанс с кем-нибудь заговорить.

    Теперь он думал, что она мертва. У нее очень неустойчивая психика, а подобные люди часто кончают самоубийством. Он видел,

    («Так ярко!»)

    Как она лезет под сиденье «старушки Бесси», достает оттуда револьвер, вкладывает дуло себе в рот и спускает курок. «Если Мизери умерла, я не хочу жить. Прощай, жестокий мир!» И с этими словами заплаканная Энни выстрелила в себя.

    Он хихикнул, застонал, закричал. Ветер завыл за окном — и никакого иного ответа.

    А может, авария? Могло такое быть? О, вполне, вполне могло! Он теперь видел ее за рулем, видел мрачное лицо, она жмет на газ, затем

    («Ни у кого из МОИХ родственников не было такого воображения».)

    Отключается и съезжает с дороги. Вниз, вниз, вниз. Удар — и взрыв, огненный шар. Она и не осознала, что умерла.

    Если она умерла, то и он умрет здесь, как крыса в ловушке.

    Он все еще думал, что вот-вот потеряет сознание, и тогда ему станет легче, но беспамятство не приходило. Вместо него пришел Тридцатый Час, и Сороковой пришел. Царица Боль и Мечта о Воде слились в одну лошадь (Забывший Покушать уже давно остался далеко позади), и он теперь чувствовал себя как насекомое на гладком стекле микроскопа или как червяк на крючке — бессмысленно корчился и ждал лишь смерти.
    15

    Когда она вошла, он решил, что видит сон, но вскоре реальность — или просто жестокая жизнь — вступила в свои права, и он принялся стонать, просить и умолять, но слова не выговаривались, он проваливался в глубокую пропасть небытия. Лишь одно он видел ясно: на ней темно-синее платье и нелепая шляпа: именно в такого рода наряде она приносила присягу перед судом в Денвере в его воображении.

    На ее щеках играл здоровый румянец, и глаза жизнерадостно светились. Энни Уилкс была настолько хороша собой, насколько вообще может быть хороша собой Энни Уилкс. В мозгу Пола Шелдона пронеслась последняя отчетливая и здравая мысль: Она похожа на вдову, которая только что потрахалась после десяти лет полного воздержания.

    В руке она держала стакан воды — большой стакан воды.

    — Попейте, — произнесла она и приподняла его голову так, чтобы он мог отхлебнуть и не поперхнуться; рука ее еще не успела согреться после мороза. Он торопливо сделал три больших глотка, острая сухая боль обожгла язык, вода потекла по подбородку на рубашку, и тогда она убрала стакан.

    Он трясущимися руками потянулся к стакану.

    — Нет, — сказала она. — Нет, Пол. Сначала понемногу, не то вас вырвет.

    Чуть погодя она снова поднесла стакан к его губам и позволила сделать еще два глотка.

    — Хорошо, — пробормотал он и слизнул каплю с губ. Ему смутно вспомнился солоноватый вкус горячей мочи. — Капсулы… больно… пожалуйста, Энни, пожалуйста, помогите ради Бога — мне так больно…

    — Я все знаю, но сначала вы должны меня выслушать, — возразила она и взглянула на него сурово, но в то же время по-матерински нежно. — Мне нужно было уехать отсюда и подумать. Я думала долго и, надеюсь, придумала то, что надо. Я не была вполне уверена; у меня иногда путается в голове. Я это знаю. И с этим мирюсь. Именно поэтому я и не могла вспомнить, где была, когда меня об этом много раз спрашивали. Так вот, я помолилась. Вы знаете. Пол, Бог есть и Он слышит наши молитвы. Всегда слышит. И я помолилась Ему. Я сказала: «Милосердный Боже, когда я вернусь домой. Пол Шелдон, возможно, будет уже мертв». Но Бог ответил: «Он не умрет. Я сохранил его, и ты сможешь наставить его на путь, по которому ему следует пойти».

    Вместо «наставить» она сказала что-то вроде «настоять», но Пол все равно почти не слышал ее; его взгляд был прикован к стакану с водой. Она дала ему еще три глотка. Он шумно глотнул, как жеребец на водопое, рыгнул и вскрикнул, когда по телу прошла судорога.

    Она же тем временем продолжала добродушно смотреть на него.

    — Я дам вам лекарство, и боль пройдет, но сначала вам нужно кое-что сделать, — сказала она. — Сейчас я приду.

    Энни встала и направилась к двери.

    — Нет! — закричал он.

    Она не отреагировала. Он остался лежать в коконе боли, стараясь не стонать и не в силах сдержать стон.
    16

    В первое мгновение он подумал, что у него начался бред. То, что он увидел, было слишком дико, чтобы происходить на самом деле. Энни вернулась, неся в руках маленькую жаровню для барбекю.

    — Энни, мне очень больно. — Слезы катились у него по щекам.

    — Я знаю, милый. — Она поцеловала его в щеку — легко, как будто коснувшись пером. — Уже скоро.

    Она вышла, а он лежал и тупо смотрел на жаровню для барбекю; такими обычно пользуются во дворе, а эта почему-то стоит в комнате и вызывает в памяти образы безжалостных идолов, требующих жертвоприношений.

    Разумеется, Энни и задумала совершить жертвоприношение — потому что, когда она вошла в комнату, в одной руке у нее была рукопись «Быстрых автомобилей», единственный в мире вещественный результат его двухлетних трудов. В другой руке она держала коробок спичек.
    17

    Нет, — сказал он и вздрогнул. Его как кислотой обожгло при мысли, что меньше чем за сотню баксов он мог бы изготовить в Боулдере ксерокопию рукописи. Разные люди — Брайс, обе бывшие жены, черт возьми, даже мама — постоянно твердили, что только идиот способен не сделать на всякий случай лишнюю копию. В «Боулдерадо» или в его нью-йоркском доме может случиться пожар: может налететь смерч, может произойти наводнение или еще какое-нибудь стихийное бедствие. Но он всегда отказывался по совершенно нелепой причине: будто бы изготовление лишних копий может принести несчастье.

    И вот несчастье произошло. Даже стихийное бедствие. Ураган «Энни» note 8. Простодушной женщине даже в голову не пришло, что где-то может существовать копия «Быстрых автомобилей», и если бы он послушался, если бы не пожалел поганую сотню долларов…

    — Да, — возразила она и протянула ему спички. Роман, отпечатанный на белой бумаге «Хаммермилл Бонд», лежал у нее на коленях. Лицо ее оставалось безмятежным.

    — Нет, — сказал он, отворачиваясь: щеки его пылали.

    — Да. Это мерзость. Она вас до добра не доведет.

    — Да пропади оно пропадом, ваше добро! — заорал он; ему было уже все равно.

    Она тихо рассмеялась. Ее темперамент явно решил отдохнуть. Но Пол достаточно хорошо знал Энни Уилкс и понимал, что темперамент может вернуться в любую минуту и крикнуть с порога: Я не могу оставаться в стороне! Как вы тут без меня?

    — Прежде всего, — заговорила Энни, — добро не пропадет пропадом. Зло — да, но не добро. И второе: я знаю, что такое добро. Вы добрый. Пол. Вам только бывает нужна помощь. А теперь возьмите спички.

    Он упрямо помотал головой:

    — Нет.

    — Да.

    — Нет!

    — Да.

    — Нет, черт поберииии!

    — Ругайтесь сколько хотите. Мне уже приходилось слышать брань.

    — Я этого не сделаю. — Он закрыл глаза. Когда он открыл их, то увидел в ее руке картонный квадратик, на котором ярко-синими буквами было написано слово НОВРИЛ. Дальше шли слова, напечатанные красными буквами:

    ОБРАЗЕЦ. НЕ ПРИМЕНЯТЬ БЕЗ ПРЕДПИСАНИЯ ВРАЧА. Ниже располагались четыре капсулы, запечатанные пластиковой пленкой. Он попытался схватить их. Энни отвела руку подальше.

    — Когда сожжете, — сказала она. — Как только сожжете, я дам вам их — пожалуй, все четыре, — и боль отступит. Вы опять почувствуете себя хорошо и сможете взять себя в руки, я поменяю вам постельное белье — вижу, что вы его намочили, и вам, должно быть, неудобно, — и кроме того, я поменяю вас. К тому времени вы проголодаетесь, и я покормлю вас супом. И тостик поджарю без масла. Но я ничего не могу для вас сделать, пока вы не сожгли ее. Мне очень жаль. Пол.

    Его язык уже был готов сказать: Да! Да, согласен! — поэтому его пришлось прикусить. Пол отодвинулся от нее — от соблазнительных, манящих, до безумия желанных белых капсул в прозрачной упаковке, наклеенной на картонный квадрат.

    — Вы дьяволица, — сказал он.

    — Ну да! Да! Так думает любой ребенок, когда мама входит на кухню и видит, что он играет флаконом с раствором для мытья раковины. Он, конечно, не говорит так, потому что у него нет вашего образования. Он просто говорит: «Мама, ты плохая!»

    Она откинула у него со лба прядь волос. Ее пальцы погладили его по щеке, по шее и на мгновение сочувственно сжали его плечо.

    — Маме неприятно, когда сын говорит, что она плохая, или кричит, когда у него что-то отнимают, вот как вы сейчас. Но она-то знает, что поступает правильно и исполняет свой долг. И я исполняю свой долг.

    Она постучала по рукописи костяшками пальцев. Сто девяносто тысяч слов, пять живых людей, о которых здоровый, не умирающий от боли Пол Шелдон так заботился, сто девяносто тысяч слов и пять человек, которые с каждым мгновением казались ему все менее важными для него.

    Лекарство. Лекарство. Ему необходимо принять это треклятое лекарство. Его герои — это тени, лекарство реально.

    — Пол?

    — Нет! — хныкнул он.

    Легкий шорох капсул под прозрачной оболочкой — тишина — шорох спичек в коробке.

    — Пол?

    — Нет!

    — Я жду. Пол.

    Какого хрена ты разыгрываешь из себя героя, ради кого, черт тебя подери, стараешься? Что это, кино или телешоу? Зрителей, которые восхитились бы твоим мужеством, нет. Можешь исполнить ее желание, можешь сопротивляться. Будешь сопротивляться — умрешь, а она все равно сожжет рукопись. И что? Лежать и страдать ради книги, у которой тираж будет вполовину меньше, чем у наименее популярного из романов о Мизери; ради книги, которую Питер Прескотт непременно обгадит — элегантно, это он умеет — в нашем литературном оракуле под названием «Ньюсуик»? Опомнись, парень! Даже Галилей отрекся, когда увидел, что враг настроен серьезно.

    — Пол! Я жду. И могу ждать весь день. Правда, я подозреваю, что к концу дня вы впадете в глубокую кому; по-моему, вы уже сейчас в предкоматозном состоянии, а у меня много…

    У нее такой монотонный, невыразительный голос…

    Да! Давай сюда спички! Давай бикфордов шнур! Давай бомбу и напалм! Я согласен уничтожить ее, мадам, если только вы этого хотите!

    Голос соглашателя, задача которого — выжить. Но другая часть его сознания, слабеющая, в предкоматозном состоянии, продолжала твердить: Сто девяносто тысяч слов! Пять персонажей! Два года труда! И самая главная мысль: Истина! Там то, что ты ПО-НАСТОЯЩЕМУ знаешь о жизни!

    Она встала, и пружины кровати застонали.

    — Хорошо. Должна вам сказать, вы — очень упрямый ребенок, а я не могу сидеть возле вас всю ночь, даже если бы мне этого и хотелось. В конце концов я ехала сюда целый час и отчаянно торопилась. Попозже я загляну к вам — на случай, если вы пере…

    — Так сожгите ее! — завопил он. Она обернулась и посмотрела на него.

    — Нет, — сказала она, — я не могу сама, хотя и хотела бы сделать это и облегчить ваши страдания.

    — Почему?

    — Потому, — уверенно ответила она, — что вы должны сделать это по доброй воле.

    Тогда он захохотал, а ее лицо помрачнело в первый раз после возвращения, и она вышла из комнаты с рукописью под мышкой.
    18

    Она вернулась через час, и он взял спички. Она положила титульный лист на жаровню. Он попытался зажечь спичку и не сумел, потому что не мог попасть головкой спички по зажигающей поверхности и потому что спичка выпадала из рук.

    Тогда Энни взяла коробок, зажгла спичку и вложила ее в его пальцы, он поднес язычок пламени к утолку листа, бросил спичку в ведро и принялся завороженно наблюдать, как пламя пробует бумагу на вкус и начинает жадно ее пожирать.

    — Мы же никогда не закончим, — сказал он. — Я не могу…

    — Нет, мы все сделаем быстро, — возразила она. — Пол, вам надо только сжечь несколько страниц — это будет знаком, что вы все понимаете.

    Она положила на жаровню первую страницу «Быстрых автомобилей». Он вспомнил, как писал эту страницу месяца двадцать четыре назад у себя в Нью-Йорке. «У меня тачки, нет, да, — говорил Тони Бонасаро, поднимаясь по лестнице, обращаясь к девушке, стоявшей наверху. — и я плохо учусь, но езжу быстро».

    Ему вспомнился тот день — как в радиопрограмме «Золотые деньки». Он вспоминал, как бродил по комнатам, когда книга переполняла его, рвалась наружу, и он испытывал родовые схватки. Вспомнил, как нашел в тот день под кроватью лифчик Джоан, который та потеряла три месяца назад, — сразу ясно, как работает женщина, которую наняли для уборки: вспомнил, как прислушивался к гулу автомобилей и как издалека доносился монотонный звон колокола, призывающий верующих к церковной службе.

    Вспомнил, как сел за рабочий стол.

    Как всегда — благословенное легкое чувство начала, чувство падения в залитую ярким светом пропасть.

    Как всегда — мрачная уверенность, что не удастся написать так, как желал.

    Как всегда — боязнь не суметь закончить, страх врезаться в стену.

    Как всегда — удивительное нервное возбуждение: путешествие начинается.

    Он посмотрел на Энни Уилкс и отчетливо, хотя и негромко, сказал:

    — Энни, прошу вас, не заставляйте меня это делать.

    Она все так же протягивала ему коробок спичек:

    — У вас есть выбор. И он сжег книгу.
    19

    Она заставила его сжечь первую страницу, последнюю и еще восемнадцать страниц — по две соседних из девяти разных мест, ибо девять, по ее словам, — это число силы, а удвоенная девятка приносит удачу. Он заметил, что она вымарала фломастером все ругательства, по крайней мере на тех страницах, которые успела прочитать.

    — Хорошо, — сказала она, когда догорела девятая пара листов. — Вы хорошо себя вели, мужественно, я знаю, что вам было больно, почти так же, как от переломов в ногах, и я не буду больше тянуть.

    Она убрала жаровню и положила оставшиеся страницы рукописи в ведро, поверх скорчившихся черных остатков сожженных им страниц. В комнате пахло жженой бумагой. Золах как в сортире дьявола, подумал он. Если бы внутри ссохшейся оболочки, которая некогда была его желудком, что-нибудь оставалось, он бы выблевал все это наружу.

    Она зажгла еще одну спичку и вложила в его руку. Каким-то образом ему удалось склониться с кровати и бросить спичку в жаровню. Уже ничто не имело значения. Ничто.

    Она слегка толкнула его локтем.

    Он открыл измученные глаза.

    — Все кончено.

    Затем она опять чиркнула спичкой и вложила спичку в его руку.

    И он опять сумел склониться к жаровне, пробудив жившие в ногах ржавые бензопилы, а потом прикоснулся пламенем спички к углу толстой рукописи. На этот раз пламя вспыхнуло и охватило всю пачку.

    Он откинулся на подушку и прикрыл глаза; он слышал треск горящей бумаги и ощущал волны палящего жара.

    — Славно! — взволнованно крикнула она. Он открыл глаза и увидел, что в струях горячего воздуха над жаровней кружатся клочки сгоревшей бумаги.

    Энни выбежала из комнаты. Он услышал, как вода льется из крана в ведро. Равнодушно проследил за черным обрывком бумаги, пролетевшим через всю комнату и приземлившимся на тюлевой занавеске. Что-то вспыхнуло — он успел подумать, что в комнате, возможно, вспыхнет пожар, — но огонь тут же погас, и на занавеске осталась лишь небольшая дырка с черными краями, как будто ткань прожгли сигаретой. Пепел оседал на кровати. И на его руках. Ему не было до этого дела.

    Вернулась Энни с ведром воды; она как будто старалась одним взглядом уловить все, уследить за траекторией полета каждого обрывка обгоревшей бумаги. Языки пламени в жаровне вспыхивали и гасли.

    — Славно! — снова воскликнула она, по-видимому, решая, куда плеснуть водой и нужно ли вообще это делать. Губы ее дрожали. Пол заметил, как она высунула язык и облизнулась. — Славно! Славно! — повторила она. Кажется, других слов у нее не осталось.

    Даже несмотря на чудовищную боль. Пол на миг почувствовал что-то вроде настоящей радости — оттого что Энни Уилкс выглядела как будто испуганной. В таком состоянии ему было не так уж неприятно ее видеть.

    Еще одна страница взмыла вверх; по ней еще бежали огоньки. Тогда Энни решилась. В очередной раз воскликнув: «Славно!» — она опрокинула ведро с водой на жаровню. Пепел отчаянно зашипел, и комната наполнилась паром и вонью. Воздух сделался влажным и каким-то жирным.

    Когда она вышла, он в последний раз сумел приподняться на локте и заглянуть в нижнюю часть жаровни. Увидел он нечто похожее на обуглившийся пень, плавающий в грязном пруду.

    Скоро Энни Уилкс возвратилась в комнату.

    Невероятно, но она что-то напевала.

    Она помогла ему сесть и положила капсулы ему в рот.

    Он проглотил их и откинулся на спину, подумав: Я ее убью.
    20

    Ешьте. — послышался ее голос откуда-то издалека. Он открыл глаза и увидел, что она сидит около него. Впервые его лицо оказалось на одном уровне с ее лицом, и он мог заглянуть ей в глаза. Он сам удивился, когда начал смутно сознавать, что в первый раз за долгие миллионы лет он сидит… по-настоящему сидит.

    Что за черт? — подумал он, и глаза его снова закрылись. Наступил прилив. Столбы скрылись под водой. Наконец настал прилив, а следующий отлив может продолжаться вечно, пока есть возможность, он будет качаться на волнах, о том же, как сел, он сможет подумать и потом…

    — Ешьте! — повторила она, и тут возвратилась боль. Она жужжала теперь в левой половине головы: он застонал и попытался отодвинуться.

    — Ешьте, Пол! Вам уже не так больно, и вы можете поесть, иначе…

    Зззззззз! Висок! Ее голос сдавил его голову клещами.

    — Хорошо, — пробормотал он. — Хорошо! Не кричите только, ради Христа.

    Он заставил себя открыть глаза. Каждое веко как будто придавила цементная плита. И тут же ложка оказалась у него во рту, и в горло полился горячий суп. Он глотнул, чтобы не захлебнуться.

    Внезапно из ниоткуда — самое удивительное воскрешение, какое ваш комментатор, дамы и господа, когда-либо наблюдал! — на дорожку стадиона ворвался Забывший Покушать. Первая ложка супа словно пробудила кишечник Пола после гипнотического транса. Он хлебал и глотал суп так быстро, как только мог, как будто не насыщаясь, а становясь все голоднее.

    Он весьма смутно помнил, как она выкатила из комнаты зловеще дымящуюся жаровню, а потом вкатила что-то еще, что показалось его затуманенному, угасающему восприятию тележкой из магазина. Впрочем, он не был ни удивлен, ни заинтересован; в конце концов он имел дело с Энни Уилкс. Сначала жаровня, потом магазинная тележка: завтра, возможно, настанет черед счетчика с автостоянки или ядерной боеголовки. Когда живешь в комнате смеха, можно и привыкнуть к неожиданным эффектам.

    Казалось, он отключился, но внезапно понял, что Энни прикатила не тележку, а сложенное инвалидное кресло. И он уже сидел в нем, его ноги беспомощно покоились на подставке; поясница как-то нехорошо распухла, и ему было не очень-то удобно.

    Она посадила меня сюда, когда я вырубился, подумал он. Она подняла меня. Мертвый груз. Сильная она, черт возьми.

    — Все! — воскликнула она. — Пол, я очень рада тому, как хорошо вы доели суп. По-моему, вы поправляетесь. Не то чтобы вы были уже «как новенький», увы, — но если у нас не будет… никаких недоразумений… думаю, вы скоро поправитесь. Давайте-ка я сменю ваше грязное постельное белье, а потом сменю вашу грязную натуру, а после этого, если вам не будет очень больно и вы еще будете голодны, поджарю для вас тостик.

    — Спасибо, Энни, — смиренно ответил он и подумал: Горло. Если смогу, я дам тебе возможность облизнуться и сказать «Славно!». Но только один раз, Энни.

    Только один раз.
    21

    Четыре часа спустя он снова лежал в кровати и думал, что сжег бы все свои книги за одну-единственную капсулу новрила. Когда он сидел в кресле, то чувствовал себя нормально — как-никак в крови у него было столько одурманивающей дряни, что ею можно было усыпить половину прусской армии, зато теперь в нижней части тела как будто метался рой обезумевших пчел.

    Пол громко закричал: должно быть, еда помогла — после того как ему удалось выбраться из темного облака, он еще ни разу не был в состоянии закричать так громко.

    Он почувствовал ее присутствие за дверью спальни задолго до того, как она вошла — одеревеневшая, выключенная, и ее пустые глаза уставились то ли на дверную ручку, то ли на собственную руку.

    — Вот. — Она дала ему лекарство — на этот раз две капсулы.

    Он проглотил их, держась за ее запястье, чтобы не опрокинуть стакан с водой.

    — Я привезла для вас из города два подарка, — сказала она, поднимаясь.

    — Правда? — прохрипел он.

    Она указала на инвалидное кресло, стоявшее в углу; его колеса были заблокированы стальными стержнями.

    — Второй подарок покажу завтра. А теперь, Пол, вам надо поспать.
    22

    Однако заснуть не удавалось. Он долго плавал в наркотическом дурмане и размышлял о сложившейся ситуации. Она как будто стала чуть проще. Ему было легче думать о книге, которую он создал и затем отправил в небытие. Факты… отдельные факты похожи на лоскуты, их можно сшить вместе, и тогда получится одеяло. Ближайшие соседи, которые, по словам Энни, ее не любят, живут в нескольких милях отсюда. Как же их фамилия? Бойнтоны. Нет, Ройдманы. Именно. Ройдманы. А до города далеко? Нет, явно не очень далеко. Дом Энни Уилкс, дом Ройдманов и город Сайдвиндер (увы, всего лишь маленький городок) находятся внутри круга диаметром от пятнадцати до сорока пяти миль…

    И моя машина. Мой автомобиль «камаро» тоже внутри этого круга. Нашла ли его полиция? По-видимому, нет. Он человек известный; самая элементарная проверка показала бы, что он выехал из Боулдера и пропал. Если бы была обнаружена пустая разбитая машина, зарегистрированная на его имя, началось бы расследование, об этом сообщили бы по телевидению…

    Она никогда не смотрит новости, не слушает радио; разве что через наушники.

    Ему вспомнился рассказ о Шерлоке Холмсе — про собаку, которая не лаяла. Поскольку полицейские не приходили, значит, его машину не нашли. Если бы ее нашли, полиция проверила бы всех, кто живет внутри пресловутого крута. А сколько людей живет внутри этого крута, вблизи Западного склона Скалистых гор? Ройдманы, Энни Уилкс, может, еще десять — двенадцать человек?

    А раз машину не нашли до сих пор, значит, ее и не найдут.

    Богатое воображение Пола (какого не было у его родственников со стороны матери) сразу заработало. Полицейский высок, холодно-красив, и у него бачки чуть длиннее, чем следовало бы. На нем темные очки, в стеклах которых допрашиваемый отражается, как в зеркале. Некоторые особенности произношения выдают в нем уроженца Среднего Запада.

    На склоне холма мы обнаружили перевернутую машину, которая принадлежит знаменитому писателю Полу Шелдону. На сиденье и приборной доске пятна крови, но самого Шелдона нигде не оказалось. Наверное, он выполз наружу, может быть, даже прошел какое-то расстояние…

    Он усмехнулся, вспомнив, в каком состоянии его ноги, но полицейским, конечно, неизвестно, насколько он пострадал в катастрофе. Они должны предположить, что, если в машине его нет, значит, он мог передвигаться. Похищение — мысль настолько не правдоподобная, что она просто не пришла бы им в голову, по крайней мере сразу. А возможно, они бы и никогда до этого не додумались.

    Вспомните, не видели ли вы кого-либо вблизи шоссе в день бури? Высокого светловолосого мужчину сорока двух лет? Возможно, на нем были голубые джинсы, фланелевая рубашка и парка. Не исключено, что он получил травки!

    Энни провожает полицейского в кухню и наливает ему кофе. Она позаботилась о том, чтобы все двери между спальней и кухней были закрыты — на случай, если Пол застонет.

    Нет-нет, господин офицер, там не было ни души. Вообще-то я ехала из города и очень спешила, потому что Тони Роберте сказал, что эта буря так и не уйдет на юг.

    Полицейский допивает кофе и поднимается. Ладно. Если вы, мадам, встретите кого-нибудь похожего, немедленно дайте нам знать. Это известный человек. О нем писал «Пипл».

    Ну конечно, господин офицер!

    И тот уходит.

    Вполне возможно, подобная сцена уже имела место, а он даже не знал о ней. Может быть, коллега или коллеги придуманного им полицейского навестили Энни, пока он находился под действием лекарства. Одному Богу известно, сколько времени его сознание не работало.

    Дальнейшие размышления привели его к выводу, что подобное развитие событий маловероятно. Он не Джо Блоу из Кокомо, о ком можно не беспокоиться. О нем писали журналы «Пипл» (о первом бестселлере) и «Мы» (о первом разводе). Вопрос о нем появился в одной из воскресных газетных викторин. Сами полицейские обязательно проверили бы информацию, хотя бы по телефону. Когда исчезает знаменитость — пусть даже псевдознаменитость, например, писатель, — весь мир встает на уши.

    Не забывай, это всего лишь догадки.

    Может, догадки, а может, логические выводы. В любом случае это лучше, чем лежать и ничего не делать.

    А на шоссе было ограждение?

    Он попытался вспомнить — тщетно. Он помнил только, как потянулся за сигаретой, а потом земля и небо непонятным образом поменялись местами. Затем — темнота. Однако логическое рассуждение (или обоснованная догадка, будь по-твоему, зануда) привело его к выводу, что ограждения не было. Если бы на каком-то участке дороги было повреждено ограждение, туда рано или поздно прибыла бы ремонтная бригада.

    Так что же именно произошло?

    Он не справился с управлением, машина съехала под откос и перевернулась. Крутого обрыва в том месте не было; если бы там был крутой обрыв, то стояло бы ограждение. И если бы его машина упала с крутого обрыва, Энни Уилкс едва ли обнаружила бы его, не говоря уж о том, что смогла бы вытащить на дорогу.

    Так где же машина? Ясно, погребена под снегом.

    Пол прикрыл рукой глаза и увидел снегоочиститель, двигающийся вверх по шоссе мимо того места, где всего два часа назад произошла авария. Машина похожа на оранжевое пятно, смазанное на фоне вечернего снегопада. Водитель обмотал лицо шарфом; на голове у него старомодная сине-белая полотняная спортивная кепка. Справа от обочины, на дне неглубокого оврага, который, несомненно, со временем станет глубже, лежит «камаро» Пола Шелдона; на заднем бампере у него — яркая наклейка с надписью: ХАРТА В ПРЕЗИДЕНТЫ. Но водитель снегоуборочной машины не видит «камаро»: наклейка в сумерках не привлекает внимания, и щетки по бокам машины ограничивают обзор. Водитель устал, он мечтает о том, как проедет в последний раз по маршруту и отправится домой, где его ждет чашка горячего чая.

    Снегоуборочные щетки быстро вращаются и поднимают тучи снега, который тут же оседает у ската дороги. «Камаро» теперь занесен по самую крышу. Через некоторое время, когда уже совсем темнеет, в противоположном направлении на той же машине проезжает сменщик первого водителя, и «камаро» окончательно оказывается погребен под снегом.

    Пол открыл глаза. По штукатурке потолка идут тонкие трещины, образуя узор, напоминающий три пересекающиеся буквы В. Пол очень хорошо знаком с этими буквами на потолке благодаря бесконечной веренице дней, прошедших с тех пор, как рассеялось темное облако, и все-таки он рассматривает буквы снова и перебирает в уме слова, начинающиеся на В: ведьма, василиск, вампир.

    Да.

    Так могло быть. Вполне могло.

    А она подумала о том, что может произойти, когда его машину найдут?

    Может быть, и подумала. Она сумасшедшая, но сумасшествие и глупость не одно и то же.

    Хотя ей и в голову не пришло, что у него может быть копия рукописи «Быстрых автомобилей».

    Да. И она была права. Эта сука оказалась права. У меня не было копии.

    Он снова увидел, как чернеют листы бумаги, как пепел поднимается вверх, услышал треск пламени, ощутил запах уничтожения — и заскрежетал зубами, пытаясь выбросить из головы воспоминание; живое воображение — это не всегда хорошо.

    Да, у меня не было копии, но девять писателей из десяти оставили бы копию — обязательно оставили бы, если бы у них были такие же высокие гонорары, как у меня, — даже не за книги о Мизери. А она об этом даже не подумала.

    Она — не писатель.

    Но и не дура, мы, пожалуй, оба так считаем. Она слишком, гордится собой; у нее не просто большое самомнение. Ее самомнение воистину огромно. Она считала, что сжечь рукопись — это правильно, и ей действительно не пришло в голову, что ее представление о том, что правильно, может опрокинуть такая мелочь, как обыкновенный ксерокс. Так-то, мой друг.

    Предыдущие его умозаключения, возможно, были не более чем карточными домиками, но суждения об Энни Уилкс казались прочными, как скала Гибралтара. Благодаря работе над романами о Мизери он узнал о неврозах и психозах больше, чем обычный неспециалист, и он знал, что, хотя у психопата периоды глубокой депрессии могут чередоваться с периодами едва ли не агрессивного веселья и возбуждения, его болезненно раздутое самомнение никогда не исчезает: такая личность всегда уверена, что находится в центре всеобщего внимания, играет главную роль в великой драме, развязки которой затаив дыхание ждут миллионы зрителей.

    Такой склад натуры просто не позволяет человеку думать о предметах, ситуациях, людях, находящихся вне его власти (реальной или воображаемой; невротик в состоянии осознать разницу, для психопата реальная и воображаемая власть неразличимы).

    Энни Уилкс хотела, чтобы «Быстрые автомобили» были уничтожены, следовательно, для нее существовал всего один экземпляр.

    Может, я бы сжечь этот чертов роман, если бы сказал, что есть копии. И она бы поняла, что сожжение одной рукописи ничего не даст. Она…

    Только что он дышал ровно и уже засыпал, и вдруг у него перехватило дыхание и расширились зрачки.

    Да, она бы поняла, что уничтожать рукопись бесполезно. Ей пришлось бы признать, что существует нечто вне ее досягаемости. Ее самомнению был бы нанесен удар, оно возмутилось бы…

    Такой вот у меня характер!

    Если поставить ее перед неоспоримым фактом, что она не может уничтожить «грязную книгу», не захочет ли она уничтожить создателя «грязной книги»? Кстати, ксерокопии Пола Шелдона не существует.

    Сердце его заколотилось. В соседней комнате пробили часы. Сверху послышались тяжелые шаги. Журчание в туалете. Шум спускаемой воды. Опять тяжелые шаги. Скрип пружин кровати.

    Вы больше не будете выводить меня из себя, правда?

    Его рассудок вдруг отчаянно рванулся, как застоявшийся жеребец, пытающийся разорвать путы. А что ты, наш доморощенный психоаналитик, скажешь насчет машины? Если ее найдут? Чем это обернется для Пола Шелдона?

    — Подождите, — прошептал он в темноту. — Минутку, минутку, не вешайте трубку. Не надо спешить.

    Он снова прикрыл глаза рукой, и этот магический жест снова вызвал к жизни полицейского в темных очках и с длинными бакенбардами. На склоне холма мы обнаружили перевернутую машину, и тра-та-та, тра-та-та, тра-та-та.

    Но на этот раз Энни не пригласила его выпить кофе. Она не будет чувствовать себя в безопасности, пока он не отъедет от ее дома на приличное расстояние. Пусть кухня далеко от спальни, пусть все двери закрыты, пусть постоялец одурманен, все-таки полицейский может услышать стон.

    Если машину обнаружат, Энни Уилкс будет знать, что ей угрожает разоблачение, ведь так?

    — Да, — прошептал Пол. Из-за нарастающего ужаса он уже не обращал внимания на возобновляющуюся боль в ногах.

    Ей будут грозить неприятности не потому, что она отвезла его к себе домой, особенно в том случае, если ее дом ближе к месту катастрофы, чем Сайдвиндер (а Пол полагал, что так оно и есть); за это ее скорее всего наградили бы медалью и вручили бы пожизненный членский билет Клуба любителей Мизери — к крайнему стыду Пола, такой клуб действительно существовал. Проблема в том, что она привезла его к себе, устроила на кровати в спальне для гостей и никому об этом не сообщила. Она не позвонила в местное отделение больницы: «Говорит Энни. Я живу на такой-то-маунтин-роуд, и у меня здесь лежит один парень, и выглядит он так, как будто на нем сплясал Кинг-Конг». Проблема в том, что она накачивает его наркотиком, доступа к которому у нее наверняка не должно быть, — если он хотя бы наполовину прав в своих подозрениях относительно Энни. Проблема в том, что она применяла своеобразный способ лечения: втыкала ему в локти иглы для внутривенного кормления и стискивала его ноги распиленными алюминиевыми костылями. Проблема в том, что Энни Уилкс приводили к присяге в Денвере… и вовсе не в качестве свидетеля защиты, подумал Пол. Готов спорить на собственный дом.

    Итак, она наблюдает, как идеально чистая патрульная машина (идеально чистая, если не считать прилипших к колесам комьев грязного снега) удаляется вниз по шоссе… и тогда она чувствует себя в безопасности. Но не в полной безопасности, потому что теперь она похожа на зверя. Разбуженного зверя.

    Легавые теперь не перестанут шнырять вокруг, потому что пропал не старина Джо Блоу из Кокомо; пропал Зевс от литературы, из чьей головы вышла рожденная им Мизери Честейн, на которую молятся владельцы книжных магазинов и которую обожают клиенты супермаркетов. Возможно, если они его не найдут, то прекратят поиски или по крайней мере поищут где-нибудь в другом месте, но не исключено, что кто-то из Ройдманов видел, как она проезжала по шоссе в тот вечер, а на заднем сиденье старушки Бесси громоздилось что-то непонятное, отдаленно напоминающее закутанного в одеяло человека. И даже если никто ничего не видел, с Ройдманов станется сочинить что-нибудь, чтобы сделать ей гадость, — они ее не любят.

    Легавые могут вернуться, а ее постоялец, может быть, будет вести себя не так тихо.

    Он вспомнил, как бесцельно бегал по комнате ее взгляд, когда в любое мгновение мог начаться пожар. Он видел, как она облизывает губы. Он видел, как она расхаживает взад-вперед, сжимая и разжимая кулаки и то и дело заглядывая в комнату, в которой лежит он, окутанный темной дымкой. И то и дело выкрикивает «Славно!» в пустые комнаты дома.

    Она похитила редкую птицу с удивительными перьями — редкую африканскую птицу.

    А как они поступят, если узнают?

    Конечно, опять приведут к присяге. Вновь приведут к присяге в Денвере. И на сей раз она, возможно, не выйдет оттуда без конвоя.

    Он убрал руку от глаз и посмотрел на пьяно покачивающиеся переплетенные буквы В на потолке. Чтобы увидеть все остальное, ему уже не понадобилось прикрывать глаза рукой. Она будет цепляться за него еще день или неделю. Может быть, понадобится новый визит или телефонный звонок, чтобы она решилась избавиться от своей гага avis note 9. Но в конце концов она это сделает. Дикая собака, если ее преследуют достаточно упорно, зарывает свою добычу в землю.

    Она даст ему пять капсул вместо двух, или придушит подушкой, или просто пристрелит. Наверняка в доме есть ружье — оно есть почти в каждом удаленном от города доме. И — проблемы нет. Нет, не из ружья. Хлопотно. Могут остаться улики.

    Пока ничего не произошло, так как машину не нашли. Возможно, его сейчас ищут в Нью-Йорке или Лос-Анджелесе, но никто не станет искать его в Сайдвиндере, штат Колорадо. А весной…

    Три В заплясали на потолке. Весна. Видно. Вдруг.

    Боль в ногах усилилась. Когда часы пробьют в следующий раз, она придет, но Пол почти боялся ее появления; он боялся, что она прочтет его мысли на лице, как вступление к повести, слишком страшной, чтобы ее написать. Его взгляд скользнул влево. Там на стене висел календарь. Фотография: мальчик съезжает на санках с горки. Календарь был раскрыт на февральской странице, но, если Пол не ошибся в подсчетах, то сейчас было начало марта. Просто Энни Уилкс забыла перевернуть страницу.

    Долго еще до того дня, когда из-под тающего снега покажется «камаро», на заднем сиденье которого лежит его чемодан, а в отделении для перчаток — регистрационное свидетельство, где говорится, что владелец машины — Пол Шелдон? Скоро ли начнет таять снег?

    Через шесть недель? Или через пять? Вот столько, наверное, мне осталось жить, подумал Пол, и его пробрала дрожь. Но нижняя половина тела проснулась окончательно, и теперь ему не заснуть до прихода Энни, до новой дозы лекарства.
    23

    На следующий вечер она принесла ему пишущую машинку «Ройал». Кабинетная модель из той эпохи, когда электрические пишущие машинки, цветные телевизоры, кнопочные телефоны существовали только на страницах научно-фантастических романов. Машинка была черная и элегантная, как пара ботинок на пуговицах. За стеклянным кожухом были видны рычаги, пружины, колесики и стержни. Слева торчала, как поднятый вверх палец голосующего на шоссе человека, потускневшая от долгого бездействия рукоятка возврата каретки. Каретка запылилась, на жесткой резине было множество царапин и вмятин. На передней части машинки полукругом расположились буквы: ROYAL. Энни секунду подержала машинку в руках, осматривая ее, затем со вздохом опустила на кровать между ног Пола.

    Он не сводил с нее глаз.

    Она ухмыляется?

    Господи Иисусе, похоже на то.

    Как бы то ни было, эта машинка не сулит ему ничего хорошего. У нее двухцветная лента — сверху красная полоса, под ней черная. А он-то уже забыл, что такие ленты существуют. Но приятного чувства ностальгии эта лента у него не вызывала.

    — Ну как? — Она радостно улыбалась. — Что скажете?

    — Отличная! — быстро ответил он. — Настоящий антиквариат.

    Ее улыбка померкла.

    — Я покупала не антиквариат. Я покупала подержанную вещь. Подержанную вещь в хорошем состоянии.

    Он отреагировал мгновенно:

    — Ну-ну! Пишущие машинки вообще нельзя называть антикварными в полном смысле слова. Хорошая машинка служит практически вечно. Эти старые кабинетные машинки — танки! Он погладил бы машинку, если бы мог до нее дотянуться. Если бы мог, он бы поцеловал ее.

    Ее улыбка вернулась. Его сердце стало биться чуть ровнее.

    — Я ее купила в «Старых новостях». Правда, идиотское название для магазина? Конечно, Нэнси Дартмонгер, хозяйка, — дура. — Энни слегка помрачнела, но он сразу увидел, что сердится она не на него; пусть инстинкт самосохранения — это всего лишь инстинкт, но, как в последнее время стал понимать Пол, он помогает делать поразительные открытия. Пол начинал привыкать к смене фаз ее настроения, улавливая его изменения, словно прислушиваясь к тиканью ненадежных часов.

    — И она не только дура, она дрянь. Дартмонгер! Ей надо бы носить фамилию Дартмонстр. Дважды разводилась, а теперь живет с буфетчиком. Поэтому когда вы сказали «антиквариат»…

    — На вид она хорошая, — перебил он. Энни помолчала и затем, как бы извиняясь, сказала:

    — Тут нет буквы «н».

    — Правда?

    — Вот. Видите?

    Она повернула машинку так, чтобы он увидел полукруг клавиатуры. На месте буквы «н» оказалась дырка — как дыра от выпавшего зуба, — но все остальные клавиши были в порядке.

    — Вижу.

    Она опустила машинку. Он ощутил толчок и подумал, что машинка должна весить фунтов пятьдесят. Она пришла из того времени, когда не было сплавов и пластмассы… как и шестизначных сумм авансов за книги, книг по мотивам фильмов, «Ю-Эс-Эй тудэй», «Энтертейнмент тунайт», когда знаменитости не рекламировали кредитные карты или водку.

    «Ройал» ухмылялся ему, суля неприятности.

    — Она запросила сорок пять долларов, но потом сбавила до сорока. Из-за буквы «н». — Энни хитро улыбнулась. Я-то не дура, казалось, говорила эта улыбка.

    Он улыбнулся в ответ. Прилив пришел. Поэтому улыбаться и лгать было легко.

    — Сбавила? Так вы не по мелочи торговались! Энни просияла.

    — Я сказала ей, что «н» — важная буква, — сообщила она.

    — Здорово это вы! Чертовски здорово! Еще одно открытие: льстить легко, стоит только начать.

    Она лукаво улыбнулась, словно обещая посвятить его в сладостную тайну.

    — Я сказала ей, что буква «н» есть в фамилии моего любимого писателя.

    — Она встречается дважды в имени моей любимой сиделки.

    Ее улыбка теперь сверкала во всю мощь. Невероятно, но даже на каменных щеках вспыхнул румянец. Вот что будет, если в пасти каменного идола из повестей Райдера Хаггарда развести огонь, подумал Пол. Разумеется, ночью.

    — Вы надо мной смеетесь! — жеманно произнесла она.

    — Нет, — возразил он. — Вовсе нет.

    — Отлично!

    На мгновение она отвернулась, но выглядела не выключенной, а польщенной, немного взволнованной, и ей надо было собраться с мыслями. Наверное, Пол мог бы порадоваться этой перемене, если бы не машинка, тяжелая и твердая, как сама Энни, и такая же ущербная; она ухмылялась, обнажая дырку, и обещала ему неприятности.

    — Кресло на колесах было куда дороже, — заговорила Энни. — У меня же нет доступа к бесплатным товарам для инвалидов, с тех пор как… — Она осеклась, нахмурилась и кашлянула. — Но вам пора начинать садиться, так что я ни капельки не жалею, что потратилась. А вы же не можете писать лежа?

    — Нет…

    — Я припасла доску… Отпилила подходящий кусок… И бумага… Погодите…

    Она, как девочка, выбежала из комнаты, оставив Пола наедине с машинкой. Как только она повернулась к Полу спиной, его улыбка исчезла. Выражение «Ройала» не изменилось. Позднее Пол подумал, что он с самого начала знал, чем все это обернется. Так же как знал заранее, каким будет звук пишущей машинки, когда она будет клацать и ухмыляться.

    Энни вернулась с пачкой бумаги «Коррасабль Бонд» в целлофановой упаковке и доской примерно три фута на четыре.

    — Глядите!

    Она водрузила доску на ручки кресла, которое стояло возле кровати, как некий чопорный костлявый посетитель, пришедший навестить больного друга. Пол уже видел собственный призрак, запертый в этом кресле доской.

    Она поставила пишущую машинку на доску лицом к призраку и положила рядом с ней пачку бумаги (Пол больше всего на свете ненавидел «Коррасабль Бонд», так как краска смазывалась на отпечатанных страницах, когда их сдвигали в стопке). Энни создала нечто вроде рабочего кабинета калеки.

    — Ну как?

    В ответ он с легкостью произнес самую большую ложь в своей жизни:

    — Выглядит очень симпатично. — А затем он задал вопрос, ответ на который уже знал:

    — Как вы думаете, что я здесь напишу?

    — Да что вы. Пол! — воскликнула она, поворачиваясь к нему; ее глаза как будто пустились в пляс от возбуждения, а щеки раскраснелись. — Я не думаю, я знаю! На этой машинке вы напишете новый роман! Ваш лучший роман! «Возвращение Мизери»!
    24

    «Возвращение Мизери». Он вообще ничего не чувствовал. Наверное, так же ничего не должен чувствовать человек, который только что отрезал себе кисть руки бензопилой и рассматривает теперь забавный тупой обрубок.

    — Да! — Она сияла, как прожектор. Сильные руки были сложены на груди. — Пол, это же будет книга для меня! Ваша плата за то, что я выходила вас и возвратила к жизни! Первый и единственный экземпляр последней книги о Мизери! У меня будет что-то такое, чего нет ни у кого в мире и не будет, как ни старайся! Подумайте об этом!

    — Энни, Мизери умерла. — Но у него уже мелькнула невероятная мысль: Я мог бы воскресить ее. От этой мысли он почувствовал себя усталым, но удивления не было. В конце концов, человек, который пил воду из ведра, где плавала половая тряпка, наверняка способен написать книгу по заказу.

    — Нет, не умерла, — мечтательно сказала Энни. — Даже когда я так… так вышла из себя и рассердилась на вас, я знала, что на самом деле она не умерла. Я знала, что вы не могли окончательно убить ее. Потому что вы добрый.

    — Разве? — спросил он и взглянул на пишущую машинку. Она ухмылялась. Сейчас посмотрим, насколько ты добр, приятель, шептала она.

    — Да!

    — Энни, не знаю, смогу ли я сидеть в кресле. В прошлый раз…

    — В прошлый раз было больно, не сомневаюсь. И в следующий раз будет больно. Может быть, даже чуть больнее. Но настанет день — и довольно скоро, хотя вам может показаться, что время тянется медленнее, чем на самом деле, — когда будет чуть-чуть лучше. И еще чуть-чуть лучше. И еще чуть-чуть.

    — Энни, можете ответить на один вопрос?

    — Конечно, дорогой мой!

    — Если я напишу для вас эту повесть…

    — Роман! Хороший длинный роман — как все остальные, а то и еще длиннее!

    Он прикрыл глаза, затем снова открыл их:

    — Хорошо. Если я напишу для вас этот роман, вы меня отпустите, когда он будет готов?

    На мгновение по ее липу пробежало беспокойное облачко, потом она внимательно, изучающе посмотрела на него:

    — Пол, вы говорите так, как будто я удерживаю вас силой.

    Он ничего не ответил, только поднял на нее глаза.

    — Я думаю, к тому времени, когда вы его закончите, вы уже будете готовы… готовы снова встречаться с людьми, — сказала она. — Это вы хотели услышать?

    — Да, я это и хотел услышать.

    — Что ж, так будет честно! Я знаю, считается, что писатели — большие эгоисты, но я никогда не считала, что они обязательно должны быть неблагодарны!

    Он продолжал смотреть на нее, и через секунду Энни отвела глаза; она была слегка возбуждена и горела от нетерпения.

    Наконец он произнес:

    — Если у вас есть все книги о Мизери, они мне понадобятся, потому что при мне нет рабочей тетради.

    — Ну конечно, они у меня есть! — воскликнула она и добавила:

    — Что такое рабочая тетрадь?

    — Ну, такая большая тетрадь, куда можно вставлять листы. У меня там разные материалы по Мизери. В основном имена и географические названия, отсылки к разным эпизодам книг. Временные линии. Исторические факты…

    Он видел, что она почти не слушает. Уже во второй раз она не проявила никакого интереса к технологии литературного труда, к теме, которая заставила бы затаить дыхание целую аудиторию людей, желающих стать писателями. Причина, полагал он, заключалась в ее предельной непосредственности. Энни — идеальный читатель; она любит читать, и ей глубоко безразлично, как создается книга. Она — воплощение Постоянного Читателя, условной фигуры в беллетристике викторианской эпохи note 10. Она не желает слушать об отсылках к эпизодам и временных линиях, потому что в ее представлении Мизери и все, кто ее окружает, совершенно реальны. Вероятно, она бы заинтересовалась, если бы он сказал, что у него в тетради данные переписи населения селения Литтл-Данторп.

    — Не сомневайтесь, книги у вас будут. Они, конечно, слегка потрепаны, но это же только означает, что книгу любили и не раз перечитывали, правда ведь?

    — Да, — сказал он. На сей раз ему не пришлось лгать. — Конечно, правда.

    — Буду учиться переплетному делу, — мечтательно проговорила она. — И сама переплету «Возвращение Мизери». Если не считать Библии моей матери, у меня будет единственная по-настоящему моя книга.

    — Это хорошо. — сказал он, просто чтобы что-нибудь сказать. У него слегка заныло в животе.

    — Теперь я пойду, чтобы вы могли спокойно надеть волшебную шляпу, приносящую вам мысли, — проговорила она. — Это великолепно! Вы так не считаете?

    — Энни, я и в самом деле тоже так считаю.

    — Через полчаса я принесу вам цыплячью грудку с картофельным пюре и горошком. И даже немножко желе, раз уж вы так хорошо себя ведете. И я позабочусь о том, чтобы вы вовремя приняли лекарство. Даже больше: перед сном, если понадобится, вы получите лишнюю капсулу. Я хочу, чтобы вы как следует выспались, потому что завтра вы возвращаетесь к работе. Клянусь, за работой вы станете поправляться быстрее!

    Она дошла до двери, остановилась, повернулась к нему и — самое дикое — послала ему воздушный поцелуй.

    Дверь за ней захлопнулась.

    Он не хотел смотреть на пишущую машинку, и какое-то время ему это удавалось, но его беспомощный взгляд все же упал на нее. Она стояла на бюро и ухмылялась. Смотреть на нее — все равно что смотреть на орудие пытки: испанский сапог, дыбу… Орудие пытки пока стоит без дела, но только пока…

    Я думаю, к тому времени, когда вы его закончите, вы уже будете готовы… готовы снова встречаться с людьми.

    Ох, Энни, ты врала и себе, и мне. Я это знаю, и ты тоже знаешь. Я это видел по твоим глазам.

    Открывавшиеся перед ним ограниченные перспективы вовсе его не радовали: шесть недель жизни, наполненных болью переломанных костей и продолжением общения с Мизери Честейн, урожденной Кармайкл, а затем — поспешное погребение на заднем дворе. Не исключено, что она скормит его останки свинье по кличке Мизери — в этом будет хоть какая-то, пусть черная и жестокая, но справедливость.

    Тогда не делай этого. Выведи ее из себя. Она же — ходячая бутыль нитроглицерина. Потряси ее. Вызови взрыв. Все лучше, чем лежать и страдать.

    Он попробовал рассматривать сплетающиеся буквы на потолке, но слишком быстро снова перевел взгляд на пишущую машинку. А она все стояла на бюро, безмолвная, толстая, полная слов, которые он не хотел писать, и ухмылялась, и у нее по-прежнему недоставало одного зуба.

    По-моему, приятель, ты сам в это не веришь. По-моему, ты захочешь жить, даже если будет больно. Если ради этого тебе придется вернуть Мизери к жизни — ты на это пойдешь. По крайней мере попытаешься. Но сначала тебе придется иметь дело со мной… А мне не нравится твоя физиономия.

    — Взаимно, — прохрипел Пол.

    Он попробовал выглянуть в окно — там валил снег. Однако очень скоро он снова уставился на пишущую машинку — с отвращением, но и с вожделением, сам не понимая, в какой момент его настроение изменилось.
    25

    Пересадка в кресло оказалась менее болезненной процедурой, чем он предполагал, и это было хорошо, так как по прежнему опыту он знал, что потом боли будет достаточно.

    Энни поставила поднос с ужином на бюро, затем подкатила кресло вплотную к кровати. Она помогла Полу сесть, вызвав приступ тупой боли в области поясницы; впрочем, боль быстро прошла — и наклонилась над ним, прижав его плечо к своей шее. На долю секунды он почувствовал биение ее пульса, и его лицо перекосила гримаса. Затем ее правая рука твердо обхватила его спину, а левая — ягодицы.

    — Постарайтесь не двигать ногами, — попросила она и попросту столкнула его в кресло. Сделала она это так же легко, как если бы вставляла книгу на свободное место на книжной полке. Да, у нее есть сила. Даже при благоприятном стечении обстоятельств исход его схватки с ней был бы под вопросом. А в своем нынешнем состоянии он мало чем отличался от восковой куклы.

    Она положила перед ним доску.

    — Ну, видите, как хорошо? — осведомилась она и пошла к бюро за подносом.

    — Энни!

    — Слушаю.

    — Не могли бы вы повернуть машинку клавиатурой к стене?

    — Зачем вам это нужно, хотела бы я знать? — нахмурилась она.

    Затем, чтобы она не ухмылялась мне всю ночь.

    — Мой давний предрассудок. Я всегда поворачиваю машинку к стене, когда приступаю к книге, — ответил он и тут же оговорился:

    — Точнее, каждый вечер, пока работаю над книгой.

    — А-а, вроде того что ступишь на трещину на тротуаре — сломаешь хребет маме, — закивала она. — Никогда не наступаю на трещины, если только это возможно. — Она развернула машинку; пусть теперь та ухмыляется в голую стену. — Так лучше?

    — Намного.

    — Какой же вы дурачок, — сказала она и принялась кормить его.
    26

    Ему снилась Энни Уилкс при дворе какого-то арабского калифа из сказок. Она вызывала джиннов и ифритов из старинных сосудов, а потом летала на ковре-самолете. Когда она пролетала мимо него (волосы развевались у нее за спиной, а взгляд был ясный и мужественный, как у стоящего на мостике капитана ледокола), он увидел, что ковер весь бело-зеленый, как фон автомобильных номерных знаков штата Колорадо.

    Однажды, рассказывала Энни. Однажды случилось кое-что интересное. Было это в те дни, когда дедушка моего дедушки был маленьким, мальчиком. Эта история повествует о том, как бедный юноша. Мне рассказал об этом человек, который. Однажды. Однажды.
    27

    Он проснулся оттого, что Энни растолкала его. В окно светило утреннее солнце — снегопад закончился.

    — Просыпайтесь, соня! — Энни едва не дрожала от нетерпения. — На завтрак вам йогурт и вкусненькое вареное яичко, и — пора приступать.

    Он глянул на ее взволнованное лицо, и в нем неожиданно проснулось новое чувство — надежда. Ему снилось, что Энни Уилкс — Шахразада, ее мускулистое тело закутано в одеяние из прозрачной ткани, на ногах у нее розовые, расшитые золотом туфли с загнутыми носами, она летала на ковре-самолете и нараспев выкликала заклинания, открывающие лучшие повести на свете. Но конечно же, Шахразада — не Энни. Шахразада — это он. И если он напишет хорошо, если она не сумеет убить его, пока он не закончил, как бы громко ни повелевали ей сделать это ее звериные инстинкты, сколько бы ни твердили, что она обязана это сделать…

    Наверное, тогда у него есть шанс?

    Он взглянул на бюро и увидел, что, прежде чем разбудить его, Энни развернула машинку, которая ухмылялась своей щербатой ухмылкой и говорила ему, что можно надеяться и бороться, но в конце концов всем распоряжается рок.
    28

    Она подкатила его к окну, и впервые за многие недели его осветило солнце. Он ощутил, как его побелевшая кожа, на которой кое-где появились небольшие пролежни, бормочет от удовольствия и шепчет благодарные слова. С внутренней стороны в углах оконного стекла появилась изморозь; Пол протянул руку и почувствовал, что от окна веет холодом. Это чувство освежило его и напомнило прежнюю жизнь, как будто он получил весточку от старого друга.

    Впервые за несколько недель — которые показались ему годами — он видел перед собой другой пейзаж, а не неизменные голубые обои. Триумфальную арку, страничку календаря на долгий, долгий февраль (он подумал, что будет вспоминать лицо мальчика на санках и его вязаную шапочку всякий раз, как наступит февраль, даже если ему суждено встретить еще пятьдесят февралей). Он смотрел на этот новый мир с той же страстью, с какой в детстве в первый раз смотрел кино — фильм «Бемби».

    Горизонт не слишком далек, как всегда в Скалистых горах, где обзор неизбежно закрывают вздымающиеся вверх горные склоны. Голубое утреннее небо идеально чистое, ни облачка. Склон ближней горы покрыт зеленым лесным ковром. Между домом и краем леса — полоса голой земли площадью акров в семьдесят и безукоризненно белый снег, блистающий на солнце. Трудно сказать, что там, под снегом, — возделанное поле или луг Только одно строение на этом фоне: аккуратный сарай. Когда она говорила о своей домашней живности или мрачно плелась мимо окна спальни, он представлял себе ее сарай ветхим, таким, какие рисуют в детских книжках о привидениях: покосившаяся и просевшая под тяжестью снега деревянная крыша, пустые запыленные окна (некоторые из них заколочены досками), двойные двери, перекосившиеся и, может быть, висящие на одной петле. Но эта ухоженная, опрятная постройка, выкрашенная в темно-красный цвет, походила скорее на гараж на пять машин, принадлежащий преуспевающему деревенскому джентльмену, которому захотелось выдать его за сарай. Перед ним стоял джип «чероки» — возможно, ему уже лет пять, но за ним явно хорошо ухаживают. Рядом на самодельной деревянной подставке стоял бульдозерный плуг. Чтобы присоединить плуг к джипу, Энни нужно лишь осторожно подъехать к подставке, так, чтобы крюки на бампере оказались напротив зажимов плуга, и закрепить зажимы рычагом. Очень полезное приспособление для женщины, которая живет одна, без соседей, кого она могла бы попросить о помощи (разумеется, кроме этих грязных подлюг Ройдманов, а от них Энни, даже умирая от голода, наверняка не взяла бы и свиную отбивную). Подъездная дорожка аккуратно расчищена — подтверждение, что она действительно пользуется данным приспособлением. Шоссе из окна не было видно. — Я вижу. Пол, вам нравится мой сарай. От неожиданности он обернулся. Из-за неосторожного резкого движения проснулась боль и тут же тупо вгрызлась в остатки голеней и в соляной купол, заменявший ему теперь левое колено, поворочалась там, заползла опять в свое укрытие и там задремала.

    Энни несла поднос с завтраком. Жидкая пища, завтрак инвалида… но при виде нее у Пола заурчало в желудке. Когда Энни подошла ближе. Пол увидел, что на ней белые тапочки с матерчатой подошвой.

    — Да, — ответил он. — Выглядит превосходно. Она положила доску на ручки кресла и поставила на нее поднос. Затем пододвинула стул и села рядом с его креслом, чтобы смотреть, как он будет есть.

    — Хо-ла! Как сделаешь, так и выглядит — так говорила моя мать. Я поддерживаю порядок, потому что, если махну на него рукой, соседи будут гавкать. Им только дай повод на меня наброситься или слух пустить. Пристойная внешность — это очень, очень важно. Что до сарая, то хлопот с ним немного, если только не запускать. Самое противное — убирать снег с крыши.

    Гавкать, отметил он про себя. Надо запоминать лексикон Энни Уилкс для мемуаров — если, конечно, мне суждено когда-нибудь написать мемуары. Еще грязный подлюга, хо-ла. Потом наверняка будут и другие.

    — Два года назад билли Хавершем установил у меня на крыше сарая батареи. Включаешь их, они нагреваются, и снег тает. В эту зиму им уж недолго осталось работать. Видите, как все само тает?

    Он не донес до рта ложку с куском яйца всмятку. Рука застыла в воздухе. Он посмотрел на сарай. На крыше висели сосульки, с них капало и капало. Сверкнув на солнце, капли попадали в узкую обледеневшую канавку для стока воды.

    — Еще нет девяти часов, а на улице сорок пять градусов note 11! — весело болтала Энни, а Пол представлял себе, как из-под тающего снега показывается задний бампер его «камаро», как он блестит. — Ну, пока-то это ненадолго, два-три похолодания еще будет, и буря еще, может, будет, но… Пол, скоро весна! А моя мать всегда говорила: ожидание весны — это как ожидание рая. Он опустил ложку на тарелку.

    — Не хотите доедать? Уже все?

    — Все, — согласился Пол: в воображении он видел, как Ройдманы едут из Сайдвиндера в своей машине. Яркий луч бьет в глаз миссис Ройдман, она моргает, заслоняется ладонью… Хэм, что там такое? Не надо, я не сошла с ума, там что-то лежит! Сверкает так, что я чуть не ослепла. Давай вернемся, я хочу посмотреть!

    — Тогда я все унесу, — сказала Энни, — а вы можете начинать. — Она тепло и ласково посмотрела на него. — Просто сказать не могу, как я этого жду.

    Она вышла, а он остался в кресле у окна; вода все так же капала с сосулек под крышей сарая.
    29

    Нельзя ли достать другой бумаги, не такой, как эта? — спросил он, когда она вернулась, поставила перед ним пишущую машинку и положила бумагу.

    — Не такой, как эта? — переспросила она и хлопнула ладонью по целлофановой обертке «Коррасабль Бонд». — Но эта самая дорогая! Я специально спросила в писчебумажном магазине!

    — А разве мама не говорила вам, что самое дорогое — еще не значит самое лучшее?

    Лицо Энни потемнело. Желание оправдаться сменилось раздражением. Пол не сомневался, что вслед за раздражением придет ярость.

    — Нет, не говорила. Зато, мистер Умник, она говорила другое: дешево заплатишь — дешевку получишь.

    Он давно обнаружил, что климат в ее душе такой же, как весной на Среднем Западе. В ней ждет своего часа множество бурь, и если бы Пол был фермером, который увидел на небе то, что видел он сейчас на лице Энни, то немедленно велел бы своим домашним спуститься в погреб, чтобы переждать бурю. Лоб ее побелел. Ноздри раздувались, как у зверя, почуявшего лесной пожар. Ладони начали сжиматься в кулаки и разжиматься, ловя воздух и снова выпуская его.

    Он нуждался в ней и был перед нею беспомощен, поэтому понял, что надо отступить, чтобы умиротворить ее, как племенам в повестях Хаггарда приходилось умиротворять своих богинь и приносить им жертвы, когда те гневались.

    Но другая часть его разума, более расчетливая и менее трусливая, говорила ему, что он не сможет сыграть роль Шахразады, если будет бояться и идти на попятный во время вспышек ее гнева. Если отступить, она только сильнее разъярится. Если бы у тебя не было чего-то, что ей крайне необходимо, говорила эта разумная часть его мозга, она бы отвезла тебя в больницу или убила бы, чтобы обезопасить себя от Ройдманов — ведь для Энни весь мир населяют Ройдманы, в ее восприятии они следят за ней из-за каждого куста. Мальчик мой, Поли, если ты не поставишь эту суку на место немедленно, ты уже никогда не сможешь этого сделать.

    Ее дыхание участилось, кулаки сжимались и разжимались все быстрее, и он понимал, что мгновение спустя она одолеет его.

    Собрав остатки мужества и отчаянно пытаясь изобразить в голосе сильное, но, в сущности, незначительное раздражение, он сказал:

    — Не надо. Прекратите. Если вы выйдете из себя, это ничего не изменит.

    Она застыла, словно получив пощечину, и оскорбленно взглянула на него.

    — Энни, — спокойно проговорил он, — это же ерунда.

    — Это ваш трюк, — возразила она. — Вы не хотите писать мою книгу и выдумываете отговорки, чтобы не приступать к ней. Я так и знала. Эх, это не сработает. Это…

    — Это же глупо, — подхватил он. — Разве я говорил, что не хочу?

    — Нет… Нет, но…

    — Вот именно. Потому что я хочу. Сейчас покажу вам, в чем проблема. Принесите, пожалуйста, коробку Уэбстера.

    — Что принести?

    — Коробочку ручек и карандашей, — пояснил он. — В газетах их часто называют коробками Уэбстера. В честь Даниэля Уэбстера note 12. — Эту ложь он выдумал только что, но она достигла желаемого результата — на лице Энни отразилось полное замешательство; она растерялась, соприкоснувшись с миром профессиональных понятий, о котором не имела ни малейшего представления. Замешательство смягчило (и вытеснило) гнев. Пол видел, что Энни даже не знала теперь, имеет ли она право сердиться.

    Она принесла коробку ручек и карандашей и швырнула ее перед ним на доску, и он подумал:

    Ура! Я выиграл! Но — нет, неверно. Выиграла Мизери.

    Но и это неверно. Шахразада. Шахразада выиграла.

    — Ну и что? — проворчала Энни.

    — Смотрите.

    Он распечатал пачку «Коррасабль» и извлек один лист, затем взял остро отточенный карандаш и провел на листе черту. Потом провел вторую, параллельную черту шариковой ручкой. После этого он провел большим пальцем по слегка шероховатой поверхности бумаги. Обе линии размазались в том месте, где палец прошел по ним; карандашная линия расплылась сильнее, чем та, которую он провел ручкой.

    — Видите?

    — И что?

    — Краска с ленты тоже размажется, — объяснил он. — Не так сильно, как след от карандаша, но сильнее, чем паста авторучки.

    — А вы что, собираетесь тереть пальцами каждую страницу?

    — Все буквы размажутся за несколько недель или даже дней, если просто класть страницы друг на друга, а потом возвращаться к ним, — сказал он, — а когда работаешь над рукописью, это приходится делать достаточно часто. Постоянно надо проверять имена, даты. Энни, да что говорить, всякому, кто имеет отношение к книжному бизнесу, известно, что редакторы терпеть не могут рукописи, отпечатанные на «Коррасабль Бонд», почти так же, как написанные от руки.

    — Не смейте это так называть. Я терпеть не могу, когда вы так говорите.

    Он посмотрел на нее с искренним удивлением:

    — Как? Что называть?

    — Терпеть не могу, когда вы опошляете данный вам Богом талант, называя его бизнесом.

    — Прошу прощения.

    — Есть за что, — жестко произнесла она. — С таким же успехом вы можете себя называть проституткой.

    Нет, Энни, подумал он, чувствуя прилив ярости. Я не проститутка. «Быстрые автомобили» — это о том, как, не быть проституткой. Этот роман помог мне убить эту проклятую суку Мизери, теперь мне так кажется. Я поехал на Западное побережье, чтобы отпраздновать освобождение от собственной продажности. А ты что сделала? Вытащила меня из разбитой машины и заперла здесь. Чтобы ездить на мне. И в твоих глазах я время от времени замечаю, что какая-то часть тебя сознает это. Присяжные, возможно, сняли бы с тебя обвинение по причине психической ненормальности. Но я не прошу тебя, Энни.

    — Сильно сказано, — заметил он вслух. — Но что касается бумаги…

    — Я достану вам вашу гребаную бумагу, — угрюмо сказала она. — Только скажите, какая вам нужна, и я ее достану.

    — Вы должны понимать, что я на вашей стороне…

    — Не смешите меня. С тех пор как умерла моя мать, а произошло это двадцать лет назад, никто не был на моей стороне.

    — Можете думать что угодно, — сказал он. — Если вы настолько не уверены в себе, что полагаете, будто я не благодарен вам за то, что вы спасли мне жизнь, это ваши трудности.

    Он пристально посмотрел на нее и снова заметил в ее глазах оттенок неуверенности, желания поверить. Уже хорошо. Очень хорошо. Он смотрел на нее честно и открыто (насколько ему удавалось имитировать открытость) и представлял себе, как перерезает ей горло осколком стакана, как навсегда вытекает кровь, снабжавшая кислородом ее больной мозг.

    — По крайней мере вы должны быть в состоянии поверить, что я — за книгу. Вы говорили, что хотите ее переплести. Полагаю, вы собираетесь переплести рукопись. То есть машинописные страницы?

    — Разумеется, я так и собиралась поступить.

    О, разумеется. Ведь если ты отнесешь рукопись в типографию, там могут возникнуть вопросы. Может, ты ничего не смыслишь в книгоиздании, но ты не до такой степени наивна. Пол Шелдон в розыске, и директор типографии запомнит, что примерно в то время, когда писатель исчез, в его типографию поступила объемистая рукопись романа о любимой героине Шелдона. И содержание заказа он запомнит обязательно — заказ такой необычный, что его запомнит кто угодно. Один печатный экземпляр романа.

    Единственный экземпляр.

    «Как она выглядела, господин офицер? Как же, крупная женщина. Чем-то напоминает каменного божка из романов Хаггарда. Подождите-ка, сейчас я найду ее фамилию и адрес. Надо посмотреть в папке с копиями счетов…»

    — И совершенно правильно, — сказал он. — Переплетенная рукопись может выглядеть очень элегантно. Не хуже настоящей книги большого формата. Но, Энни, книга должна служить долго, а если я напечатаю ее на «Коррасабль Бонд», через десять лет у вас останутся только чистые листы. Конечно, если вы не собираетесь просто поставить ее на полку и не прикасаться к ней.

    Конечно, не собирается. Ни за что на свете. Она будет раскрывать ее каждый день, может, несколько раз в день. Будет носить с собой и жадно читать.

    На ее лице появилось странное каменное выражение. Ему не нравилась эта почти нарочитая демонстрация упрямства. Она действовала ему на нервы. Степень ее ярости он мог вычислить, но это новое непроницаемое выражение было в чем-то очень детским.

    — Не надо тратить слов, — произнесла она. — Я уже сказала, что достану вам бумагу. Сорт?

    — Когда вы приедете в магазин, скажите, что вам нужно две стопы… Стопа — это пачка в пятьсот листов…

    — Знаю, Пол. Я не дура.

    — Мне известно, что вы не дура, — сказал он, однако занервничал сильнее. Боль снова начала путешествовать по ногам, а в области таза давала о себе знать даже сильнее — ведь он находился в сидячем положении уже почти час, и стала сказываться перемена привычной позы.

    Ради Бога, сохраняй хладнокровие — не доверяй того, что ты выиграл!

    Но разве я хоть что-то выиграл? Или я выдаю желаемое за действительное?

    — Попросите две стопы белой крупнозернистой бумаги. Хороший сорт — «Хаммермилл Бонд»; «Триад Модерн» тоже. Две стопы будут стоить дешевле, чем стопа «Коррасабль», а этого количества хватит, чтобы все написать и переписать набело.

    — Я еду сейчас же, — заявила она. Он тревожно взглянул на нее и понял, что она опять собирается оставить его без лекарства, причем в кресле. А сидеть уже было больно, и даже если она поторопится, к ее возвращению боль станет чудовищной.

    — Не надо ехать сейчас, — быстро возразил он. — Я могу начать и на «Коррасабль» — ведь все равно придется переписывать.

    — Только дураки приступают к важной работе с плохими инструментами. — Она взяла пачку бумаги, потом схватила лист с двумя параллельными линиями, смяла в комок и выбросила его и пачку в мусорное ведро. Затем снова повернулась к нему. Каменная маска, изображающая упрямство, не сходила с ее лица. Глаза светились, как две тусклые монеты.

    — Я еду в город, — проговорила она. — Я знаю, что вы хотите начать как можно скорее, так как вы на моей стороне. — Последние слова она произнесла с едким сарказмом (и, как показалось Полу, с такой ненавистью к себе, о которой сама не подозревала). — Поэтому даже не стану тратить время на то, чтобы положить вас в кровать.

    Она улыбнулась, как уродливая кукла, и беззвучно приблизилась к нему. Ее пальцы коснулись его волос. Он содрогнулся. Хотел сдержаться и не смог. Ее неживая улыбка сделалась шире.

    — Хотя я предполагаю, что начало работы над «Возвращением Мизери» задержится на день… или два… или даже на три. Да, наверное, вы не сможете сидеть еще дня три. Вам будет больно. Очень жаль. У меня в холодильнике стоит бутылка шампанского. Придется отнести ее в сарай.

    — Энни, я могу начать, если только…

    — Нет, Пол. — Она направилась к двери, но остановилась и обернулась к нему. На него глядела каменная маска. И только глаза, две тусклые монеты, жили на ней. — Мне хотелось бы, чтобы вы пока кое-что обдумали. Вы можете думать, что проведете меня. Я знаю, что кажусь глупой и медленно соображающей. Но я не глупа. Пол, и умею соображать.

    Внезапно каменная маска разлетелась на куски и из-под нее выглянуло лицо до безумия злобного ребенка. На секунду Полу показалось, что его страх достиг предела и он сейчас умрет. Неужели он думал, что перехватил инициативу? Да как он мог! Как можно быть Шахразадой, если ты в плену у безумия?

    Она ринулась к нему: колени ее подгибались, локти двигались, как поршни, рассекая затхлый воздух. Волосы падали на лоб и выбивались из-под заколок. Теперь она двигалась не бесшумно: она шла, как Голиаф, атакующий врага. Фотография Триумфальной арки испуганно задребезжала.

    — Аааааа-йааа! — завопила она и опустила кулак на соляной купол, образовавшийся на месте левого колена Пола.

    Его голова откинулась назад, и он взвыл: на шее и на лбу вздулись вены. Боль вырвалась из колена и окутала его ослепительно белой вспышкой сверхновой звезды.

    Она рывком подняла пишущую машинку, как будто та была сделана не из металла, а из картона, и швырнула ее на каминную полку.

    — Сидите, — сказала она, оскаливаясь, — и думайте, кто здесь главный. Думайте о том, что я могу с вами сделать, если вы будете плохо себя вести или попробуете меня обмануть. Можете кричать, если хотите, потому что никто вас не услышит, ведь здесь никто не останавливается: все знают, что Энни Уилкс сумасшедшая, и знают, что она сделала, хотя ее и признали невиновной.

    Она подошла к двери и опять обернулась, предвкушая новую звериную выходку, и тогда он закричал, а ее ухмылка сделалась шире.

    — И еще кое-что вам скажу, — тихо промолвила она. — Они думают, что я просто выкрутилась, и они не ошибаются. Подумайте об этом, Пол, пока я буду ездить за вашей гребаной бумагой.

    Она вышла, хлопнув дверью так, что затрясся весь дом. Затем Пол услышал, как поворачивается ключ.

    Он откинулся назад, весь дрожа и тщетно стараясь унять дрожь, потому что от нее боль усиливалась. По щекам текли слезы. Он вновь и вновь представлял себе, как она мчится к нему и изо всех сил, как молотком, бьет по тому месту, где когда-то было колено, и раз за разом его окутывал бело-голубой болевой взрыв.

    — Прошу тебя. Боже, прошу тебя, — стонал он, а в это время из-за окна доносился рев мотора отъезжающего «чероки». — Прошу тебя. Боже, освободи меня или убей… освободи или убей…

    Затих удаляющийся звук мотора, а Бог не освободил и не убил Пола Шелдона, он все так же сидел и плакал от боли, которая проснулась окончательно и вгрызалась в его тело.
    30

    Последствии он подумал, что не склонный к точным определениям мир назвал бы все, совершенное им в следующие минуты, актом героизма. И он бы согласился с этим определением, хотя на самом деле совершил всего лишь необходимое для выживания усилие.

    В его мозгу смутно звучал голос какого-то до безумия увлеченного игрой спортивного комментатора — Говарда Косселла, или Уорнера Вулфа, или вечно сумасшедшего Джонни Моста, — описывавший разворачивавшиеся перед ним события в передаче «Футбол в понедельник вечером». Как можно назвать этот вид спорта, когда человек стремится добыть лекарство прежде, чем боль убьет его? «Гонка за допингом»?

    — Этот Шелдон сегодня вытворяет что-то невероятное! — вопил комментатор в голове Пола Шелдона. — Не верю, что кто-нибудь из присутствующих сегодня на стадионе имени Энни Уилкс или сидящих перед экранами телевизоров поверил бы, что после такого удара человек способен заставить двигаться это кресло… но оно движется! Да! Давайте посмотрим повтор!

    Пот струился со лба, заливал глаза, перемешивался со слезами. Пол слизывал соленую смесь с верхней губы. Дрожь не унималась. Боль, казалось, предвещала конец света. Он думал: Теперь бесполезны все споры о боли. Никто в мире такой боли не знал. Никто. Как будто меня схватили черти.

    И двигаться его заставляла только мысль о новриле, о капсулах, которые хранились где-то здесь, в доме. Дверь спальни заперта… Если лекарство хранится не в ванной на первом этаже, как он всегда подозревал… Если она вернется и поймает его с поличным… Все это не имело значения, все эти мысли — только тени, они по ту сторону боли. Возникнет препятствие — он преодолеет его или умрет. Только и всего.

    От попыток двигаться пламя ниже пояса разгорелось сильнее, а в ноги, глубоко в плоть впивались раскаленные щипцы. Но кресло Двигалось. Очень медленно кресло на колесах двигалось.

    Он сумел проехать около четырех футов и тогда вдруг понял, чтޠесли не сможет повернуть кресло, то проедет мимо двери в дальний угол комнаты.

    Трясясь от боли, он вцепился в правое колесо

    (думай о лекарстве, об облегчении думай)

    И нажал на него изо всех сил. Резина скрипнула на деревянном полу — как будто мышка запищала. Мышцы его, когда-то мощные, а теперь дряблые, как студень, тряслись, он закусил губу до крови, но кресло медленно поворачивалось.

    Он надавил руками на оба колеса, и кресло снова двинулось. На этот раз он проехал футов пять, после чего остановился и выпрямился. Совершив этот маневр, он отключился.

    Минут пять спустя он вынырнул на поверхность реального мира, а в его голове снова зазвучал мутный, колющий голос спортивного комментатора:

    — Он опять пытается шевелиться! Я просто не могу поверить, что такое возможно! Вот вам и Шелдон!

    Передняя часть его восприятия знала только боль; зато задняя направляла его взгляд. Он увидел то, что ему нужно, и подкатил кресло поближе. Наклонившись, он обнаружил заколки, которые она потеряла, пока укладывала его. Он закусил губу, не обращая внимания на пот, заливавший ему лицо и шею и темными пятнами выступавший на пижаме.

    — Нет, господа, не думаю, что он сумеет достать эту шпильку — для этого нужны фантастические усилия, — и боюсь, на этом он сойдет с дистанции.

    А может, и не сойдет.

    Он неуклюже наклонился вправо, стараясь поначалу игнорировать боль, пронзившую правую часть тела, боль, похожую на разбухавший пузырь, боль, похожую на зубную, но затем сдался и стал кричать. Но, как и говорила Энни, его некому было услышать.

    Его пальцы двигались над шпилькой, примерно в дюйме от пола, а в правом бедре ощущался нарастающий взрыв, который вот-вот разворотит ему живот.

    Прошу тебя. Боже, помоги мне…

    Несмотря на боль, он сделал еще одно усилие. Его пальцы коснулись шпильки, но сумели лишь подтолкнуть ее на четверть дюйма. Пол, не выпрямляясь, скользнул в кресле вперед и опять закричал от жгучей боли ниже колен. Выпученные глаза, открытый рот, вывалившийся язык… Капли слюны падали изо рта на пол.

    Он захватил шпильку пальцами… захватил ее… едва не выпустил… и зажал в кулаке.

    Он выпрямился, и его пронзила новая вспышка боли, после чего ему оставалось лишь сидеть неподвижно в течение нескольких секунд, запрокинув голову настолько, насколько позволяла жесткая спинка инвалидного кресла, а шпилька лежала перед ним на доске. Ему вдруг показалось, что он вот-вот пукнет, но это желание быстро прошло.

    Что ты делаешь? — сварливо спросила его какая-то часть рассудка. Ждешь, пока уймется боль? Этого не будет. Она вечно цитирует свою мать, но ведь и твоя мать тебе кое-что говорила, правда?

    Правда. Говорила.

    Сидя в кресле, запрокинув голову, обливаясь потом так, что лицо блестело. Пол вслух, почти нараспев, повторил одно из любимых высказываний своей матери:

    — Может, есть и феи, и эльфы, но помни: Бог помогает тем, кто помогает себе сам.

    Верно. Так что нечего ждать, Поли; здесь с минуты на минуту может появиться только эльф-тяжеловес по имени Энни Уилкс.

    Он возобновил движение и медленно покатился в кресле к двери. Она, уходя, заперла дверь, но ему казалось, что он сможет отпереть замок. Тони Бонасаро, превратившийся не так давно в груду пепла, специализировался на кражах автомобилей. Собирая материалы для «Быстрых автомобилей», Пол изучил технологию таких краж с помощью бывшего полицейского по имени Том Твифорд. Том показывал ему, как соединять провода зажигания, если у тебя нет ключа от машины, как отпирать дверцу, используя в качестве рычага тонкий металлический стержень, который на жаргоне автомобильных воров называется Тощим Джимом, как отключать охранную сигнализацию.

    Или, говорил ему Том однажды весной в Нью-Йорке года два с половиной назад, скажем, ты вообще не собираешься угонять машину. Машина у тебя есть, просто маловато бензина. У тебя есть шланг, но в машине, из которой ты решил позаимствовать толику топлива, бак запирается, Проблема? Нет, если знать, что делать; ведь почти все запоры для баков — детские игрушки. Тебе понадобится всего лишь заколка для волос.

    Пять бесконечных минут ушло на то, чтобы развернуть кресло и подъехать к двери так, чтобы левое колесо почти коснулось ее.

    Замочная скважина старого образца, расположенная в центре тусклой металлической пластины, напомнила ему иллюстрации Джона Тенниела к «Алисе в стране чудес». Он подался в кресле вперед (издав очередной сдавленный стон) и заглянул в нее. Увидел он небольшой коридор, ведущий в соседнюю комнату, по всей видимости, гостиную — темно-красный ковер на полу, старомодный диван, обитый материей такого же цвета, абажур со свисающей бахромой.

    Слева находилась еще одна дверь, распахнутая настежь. Сердце Пола забилось сильнее. За этой дверью наверняка располагалась ванная комната — он много раз слышал, как оттуда доносился звук льющейся воды (в том числе и тогда, когда она наполняла водой ведро, из которого он потом с такой готовностью пил). Не оттуда ли она приходит всякий раз, как наступает время для дозы лекарства?

    Скорее всего именно оттуда.

    Он взял заколку, но она выскользнула из пальцев, упала на доску и покатилась к краю.

    — Нет! — хрипло завопил Пол и накрыл заколку ладонью, прежде чем та успела скатиться на пол. Он сжал заколку в кулаке, и сознание его выключилось.

    Ему показалось, что на этот раз обморок длился дольше, хотя, конечно, наверняка сказать не мог. Боль как будто бы чуть-чуть уменьшилась — если не принимать во внимание дьявольскую боль в левом колене. На ручках кресла лежала доска, а на ней — заколка для волос. На сей раз, прежде чем взять заколку, он как следует размял пальцы правой руки.

    Пора, подумал он, беря заколку с доски. Не дрожать. Не забудь: ДРОЖАТЬ НЕЛЬЗЯ.

    Он потянулся к замочной скважине и вставил в нее заколку, прислушиваясь к гремящему в голове

    (Так ярко!)

    Голосу комментатора.

    Липкий, как масло, пот заливал лицо. Он слушал… нет, более того — он чувствовал.

    Любой дешевый замок основан на простом шатуне, объяснял ему Том Твифорд, показывая рукой, как работает шатун. Предположим, вам надо перевернуть кресло-качалку. О чем разговор! Вы беретесь за его дужки и тянете на себя… всего и дел. То же самое с замком. Дерните шатун вверх и быстро, пока он не вернулся на место, открывайте крышку.

    Он дважды поддевал шатун, но оба раза заколка соскакивала и он не успевал привести шатун в движение. Заколка уже слегка погнулась. Пол решил, что еще две или три попытки — и она сломается.

    — Прошу тебя. Боже, — проговорил он, снова засовывая заколку в замочную скважину. — Прошу тебя. Боже, ну что тебе стоит? Помоги мне чуть-чуть, я о большем не прошу.

    («Да, господа. Пол Шелдон был сегодня героем, но, по-моему, у него сейчас последняя попытка. Трибуны замерли…»)

    Он прикрыл глаза, прислушиваясь к шороху заколки в замке, и голос комментатора стих. Вот оно! Туго идет! Вот шатун! Его видно — он похож на гнутую дугу качалки, он давит на язычок замка, не дает ему выскользнуть, не дает Полу выскользнуть.

    Детская игрушка. Главное — сохранять спокойствие.

    Трудно сохранять спокойствие, когда так больно.

    Левой рукой он взялся за дверную ручку и попробовал слегка надавить на заколку. Еще чуть-чуть… Еще чуть-чуть…

    Мысленно он представлял себе, как шатун медленно движется в своей тесной пыльной нише, как медленно отходит язычок замка. Никто не просит, чтобы язычок отошел полностью, это никому не нужно — переворачивать качалку никому не нужно, если вспомнить метафору Тома Твифорда. Пусть только еще капельку отодвинется и отпустит дверь… Толчок…

    Заколка гнулась и соскальзывала одновременно. Пол чувствовал это. В отчаянии он повернул ручку и толкнул дверь изо всех сил. Щелчок — и заколка переломилась пополам, причем одна половина провалилась в замок, и Пол был уже готов признать свое поражение, но вдруг осознал, что дверь медленно открывается, а язычок замка торчит, как железный ноготь.

    — Иисусе, — прошептал он. — Благодарю тебя. Господи.

    Давайте посмотрим повтор! — торжествующе завопил у него в голове Уорнер Вулф, и тысячи зрителей, сидящих на трибунах стадиона имени Энни Уилкс, а также миллионы телезрителей издали ликующий крик.

    — Не сейчас, Уорнер, — прохрипел он и приступил к долгой, изнуряющей работе: принялся разворачивать инвалидное кресло так, чтобы оно оказалось точно напротив дверного проема.
    31

    Ему пришлось пережить скверную — не просто скверную, страшную, кошмарную минуту, когда показалось, что кресло не пройдет в дверь. Оно было шире, чем надо, не больше чем на два дюйма, но эти два дюйма все-таки были лишними. Она вносила его в сложенном виде, поэтому оно и было тогда похоже на магазинную тележку, мрачно сообщила ему память.

    В конце концов ему удалось протиснуться — с огромным трудом — благодаря тому, что он наклонился вперед и ухватился руками за дверной косяк. Оси колес заскрежетали по дереву, но кресло все-таки выехало.

    После этого он снова отрубился.
    32

    Из забытья его вывел ее голос. Он открыл глаза увидел двустволку, направленную на него. Глаза Энни сверкали от ярости.

    — Пол, если ты так рвешься на свободу, — проговорила она, — я с радостью отпущу тебя.

    И спустила оба курка.
    33

    Он вздрогнул, ожидая выстрела. Но ее, разумеется, не было в доме; его мозг уже сообразил, что видел сон.

    Нет, не сон — предупреждение. Она может вернуться в любую минуту. В любую. Дневной свет, проникавший через полуоткрытую дверь ванной, стал ярче. Как будто полдень. Пол был бы рад, если бы сейчас пробили часы, но они упрямо молчали, так что он не мог узнать, насколько его догадка близка к истине.

    В прошлый раз ее не было пятьдесят часов.

    Вот именно. А в этот раз она может пропадать восемьдесят часов. Или уже через пять секунд ты услышишь, как подъезжает «чероки». Кстати, мой друг. Бюро погоды может сколько угодно предсказывать бурю, но если спросить этих ребят, когда и где именно она разразится, ни хрена они тебе не ответят.

    — Логично, — пробормотал он и покатился в кресле в сторону ванной. Оказалось, что ванная представляет собой непритязательную комнату и пол там выложен белой восьмиугольной плиткой. Сама ванна стояла на полу на четырех когтистых лапах; водопроводный кран над ней проржавел. Рядом стоял белый шкаф. Напротив ванны помещалась раковина, а над ней — аптечный шкафчик.

    И пластиковое ведро тоже было здесь — он заметил его краешек.

    В коридоре оказалось достаточно места, чтобы развернуться и подъехать к двери, но теперь его руки дрожали от изнеможения. В детстве он был хилым мальчиком и, как следствие, в зрелом возрасте заботился о своей физической форме, но теперь его мускулы были всего лишь мускулами инвалида, и годы гимнастики, пробежек, занятий на тренажерах исчезли без следа.

    По крайней мере дверной проем здесь был шире — не намного, как раз настолько, чтобы в него можно было проехать без одуряющего страха. Пол преодолел порожек, и колеса инвалидного кресла мягко покатились по плиткам пола. В ванной стоял кислый, какой-то больничный запах — возможно, запах лисола note 13. Туалета здесь не было, так он и думал, поскольку звук спускаемой воды всегда доносился только сверху. Кстати, теперь он припомнил, что всякий раз, как Энни выносила его судно, вода шумела опять-таки наверху. А здесь — только ванна, раковина и открытый настежь шкаф.

    Он быстро окинул взглядом аккуратные стопки голубых полотенец — он уже видел такие в те дни, когда она мыла его губкой — и повернулся к аптечному шкафчику над раковиной.

    Этот шкафчик был вне его досягаемости.

    Как бы он ни тянулся, между его пальцами и аптечкой оставалось бы добрых девять дюймов: это было очевидно, но он все равно потянулся, не веря, что рок. Господь Бог, да не важно кто, может быть столь жесток. Так отчаянно бросается за безнадежно уходящим мячом бейсболист.

    Он издал горький, болезненный стон и, задыхаясь, откинулся назад. Серое облако снова подступило к нему. Усилием воли он прогнал облако прочь, огляделся в поисках какого-нибудь инструмента, которым можно было бы воспользоваться, чтобы открыть дверцу аптечного шкафчика, и увидел в углу швабру с длинной синей ручкой.

    И что, будешь открывать этим? Ты серьезно? Ну хорошо, можно попробовать. Откроешь, начнешь шарить этой ручкой внутри. Все, что там лежит, полетит в раковину. Склянки разобьются, а если даже склянок там нет, что вообще-то маловероятно, ведь бутылочка какого-нибудь листерина есть в любой домашней аптечке, как ты будешь складывать обратно все, что упадет? И что тебя ждет, когда она вернется и увидит, что содержимое аптечки валяется в раковине?

    — Скажу ей, что это Мизери, — прохрипел он. — Скажу, что она искала живую воду, чтобы восстать из мертвых.

    И тут он расплакался… даже сквозь слезы продолжая осматривать ванную комнату в поисках чего-нибудь, надеясь, что его осенит идея, что найдется хоть что-нибудь, черт побери…

    Он снова посмотрел на белый шкаф, и вдруг дыхание его пресеклось, а глаза широко раскрылись.

    В первый раз он бегло взглянул на полки, где лежали полотенца, простыни и наволочки. Теперь же он посмотрел на самую нижнюю полку и заметил там множество квадратных картонных коробок с названиями разных фармакологических фирм на этикетках.

    Он развернул кресло; резкое движение отдалось новым приступом боли, но ему было не до того.

    Боже, сделай так, чтобы там были не запасы шампуня, не ее тампоны, не фотографии в бозе почившей мамочки, не…

    Он дотянулся до одной из коробок, достал ее из шкафа и раскрыл. Не шампунь, не прокладки.

    Ничего подобного. Дикий хаос: лекарства в коробочках со штампами «Образец». На дне — несколько отдельных разноцветных таблеток и капсул. Некоторые лекарства он знал — например, мотрим или лопрессор, препарат для гипертоников, который его отец принимал в последние три года жизни. О других он никогда не слышал.

    — Новрил, — бормотал он, яростно роясь в коробке. Пот струился по лицу, а ноги скручивала пульсирующая боль. — Новрил, ну где этот проклятый новрил?

    Новрила не было. Он закрыл коробку и засунул ее обратно в шкаф, не особенно заботясь о том, чтобы она попала на прежнее место. Это не важно, здесь полный беспорядок…

    Перегнувшись на левую сторону, он сумел достать другую коробку. Он не поверил своим глазам, когда раскрыл ее.

    Дарвон. Дарвосет. Комбинированный дарвон. Морфос и комбинированный морфос. Либриум. Валиум. И новрил. Десятки, десятки, десятки коробок с образцами. Прекрасные коробки. Дорогие, желанные, вожделенные коробочки. Он разорвал одну из них и увидел капсулы, запечатанные в пластик, именно такие, как те, что она приносит ему каждые шесть часов.

    НЕ ПРИМЕНЯТЬ БЕЗ ПРЕДПИСАНИЯ ВРАЧА. — гласила надпись на упаковке.

    — Господи Боже, да ведь врач там, внутри! — выдохнул Пол, сорвал зубами пластиковое покрытие и прожевал три капсулы сразу, почти не замечая, какие они дико горькие. Проглотив их, он помедлил, внимательно посмотрел на пять оставшихся в упаковке капсул и проглотил еще одну.

    Потом он торопливо и испуганно огляделся. Конечно, он знал, что облегчение не может наступить так быстро, и тем не менее чувствовал облегчение. Казалось, иметь лекарство важнее, чем его принимать. У него появилось чувство, что он обрел власть над луной, вызывающей приливы: он просто наклонился и взял в руки эту власть. Изумительное, грандиозное состояние… с примесью страха, ощущения вины за совершенное святотатство.

    Если она сейчас вернется… — Да. Я все понял.

    Он посмотрел на коробку с лекарствами, прикидывая, сколько коробочек новрила серая мышка по имени Пол Шелдон, тайком прокравшаяся куда не следовало, сможет утащить незаметно для Энни Уилкс.

    Он нервно хихикнул при мысли о том, что лекарство не просто подействовало на его ноги. Если выражаться точно, оно принесло настоящий кайф.

    Давай двигайся, придурок. Некогда сидеть и балдеть.

    Он взял пять коробочек — всего тридцать капсул — и заставил себя не трогать остальные, затем перемешал все лекарства, надеясь, что в коробке теперь воцарился прежний хаос, аккуратно закрыл коробку и поставил в шкаф. По шоссе ехала машина.

    Он выпрямился в кресле и в паническом ужасе широко раскрыл глаза. Руки его инстинктивно вцепились в подлокотники кресла. Если это Энни, то он в ловушке и ему конец. Он не сумеет вовремя добраться до спальни на этой неповоротливой махине. Может, ему удастся треснуть ее шваброй по голове, прежде чем она скрутит ему шею, как цыпленку?

    Он сидел в инвалидном кресле, на коленях у него лежали коробочки с образцами новрила, а ноги безжизненно покоились на подставке. Он сидел и прислушивался: проедет машина мимо или свернет во двор.

    Шум мотора нарастал, нарастал… потом стал стихать.

    Отлично. Пол, малыш, может, до тебя не дошло предупреждение?

    До него дошло. Он в последний раз посмотрел на картонные коробки. Вроде бы они стояли так же, как и раньше (полной уверенности быть не могло, так как раньше дымка боли застилала ему глаза), но он понимал, что коробки здесь могут, стоять вовсе не в беспорядке. При глубоком неврозе у человека обостряется внимание, и вполне возможно, что она в точности запомнила место каждой коробки. Этого не надо бояться, с этим можно только смириться. В конце концов ему было необходимо лекарство, и ему каким-то образом удалось выбраться из своей комнаты и добраться до лекарства. Если последует наказание — что ж, он не мог поступить иначе. Правда, такое смирение — признак самой скверной перемены, которая произошла с ним по вине Энни: он превратился в загнанное, сломленное болью животное, утратившее все моральные критерии для своих поступков.

    Он медленно развернул кресло, постоянно оборачиваясь, чтобы придать колесам нужное направление. Еще недавно одно такое движение заставило бы его кричать от боли, но сейчас боль отступала, ее заливал благословенный прилив.

    Он выкатился в коридор, и его пронзила жуткая мысль: если пол в ванной чуть влажный или грязный…

    Он оглянулся. Он настолько поверил, что колеса не могли не оставить следов на белых плитках пола, что на мгновение действительно увидел следы. Он тряхнул головой и посмотрел еще раз. Никаких следов. Но дверь ванной открыта шире, чем прежде. Он откатился назад к двери, чуть повернул кресло, дотянулся до дверной ручки и наполовину прикрыл дверь, присмотрелся и слегка поправил. Вот так. Теперь все как было.

    Он уже начал поворачивать кресло, собираясь отправиться обратно в свою комнату, и вдруг заметил, что кресло развернуто как раз в сторону гостиной, а в гостиной в большинстве домов бывает телефон.

    Сверкнула ослепительная вспышка, и туман в его голове рассеялся.

    — Алло, полицейский участок Сайдвиндера, офицер АБВ у телефона.

    — Слушайте внимательно, офицер АБВ. И не перебивайте меня, так как я не знаю, сколько времени в моем распоряжении. Меня зовут Пол Шелдон. Я нахожусь в доме Энни Уилкс на положении пленника по крайней мере две недели. Может быть, месяц. Я…

    — Энни Уилкс!

    — Приезжайте немедленно. И пришлите «скорую помощь». Только, ради всего святого, приезжайте, пока она не вернулась…

    — Пока она не вернулась, — простонал Пол. — О да. Пока не вернулась.

    Да с чего ты взял, что у нее вообще есть телефон? Ты что, слышал когда-нибудь, как она с кем-нибудь разговаривает? Кому она будет звонить? Добрым соседям Ройдманам?

    Пусть болтать по телефону ей действительно не с кем, но она должна понимать, что бывают непредвиденные случаи: она может упасть с лестницы и сломать ногу или руку, сарай может загореться..

    Сколько раз этот якобы имеющийся телефон звонил?

    А что, он обязательно должен был при тебе звонить? Телефон должен непременно звонить раз в сутки, иначе приходит Телефонный Бог и уносит его в горы? Кстати говоря, я большую часть времени провел без сознания.

    Упускаешь шанс. Гонишь от себя счастливый случай и сам это понимаешь.

    Да, он это понимал, но не мог устоять перед такими соблазнами, как образ телефона, воображаемая трубка в руке, прохладная, черная, воображаемое жужжание диска при наборе номера, воображаемый гудок.

    Он повернул кресло таким образом, чтобы оно оказалось точно напротив двери гостиной, и поехал вперед.

    Воздух в гостиной был тяжелый, спертый и влажный. Несмотря на то что шторы на окнах были опущены лишь наполовину и приоткрывали чудесный вид на горы, казалось, что в комнате слишком темно — наверное, из-за темных тонов. В гостиной преобладал темно-красный цвет, как будто здесь пролилось немало венозной крови.

    Над камином висел фотопортрет отталкивающего вида женщины: маленьких глазок почти не было видно на мясистом лице. Сморщенные губы формой напоминали розовый бутон. Портрет был обрамлен вычурной золоченой рамкой в стиле рококо. Размер портрета примерно соответствовал размерам портретов президента, висящих в почтамтах больших городов. Полу не нужно было нотариально заверенного свидетельства, чтобы установить, что на фотографии изображена пресловутая матушка Энни.

    Он проехал чуть дальше. Левое колесо его кресла нечаянно толкнуло столик, стоявшие на нем керамические безделушки покачнулись, и одна из них — глиняный пингвин, сидящий на глиняной ледяной глыбе, — упала.

    Не раздумывая он протянул руку и поймал фигурку. Это движение вышло почти непроизвольным… и быстрая реакция сделала свое дело. Он с силой сжал пингвина в кулаке, стараясь унять дрожь. Поймал, и хорошо, дайна полу тут ковер, может, она все равно бы не разбилась…

    А если бы РАЗБИЛАСЬ! — завопило его сознание. Если бы РАЗБИЛАСЬ! Давай двигай к себе в комнату, пока ты тут не оставил… следов.

    Нет. Не теперь. И пусть он сейчас до смерти боится. Но он добрался сюда очень дорогой ценой. И если есть шанс добиться успеха, его надо использовать.

    Он оглядел комнату, обставленную неуклюжей тяжелой мебелью. Ее облик должны были бы определять окна с полукруглым верхом и роскошный вид на Скалистые горы, но на самом деле его определял портрет грузной женщины, заключенный в безвкусную золоченую раму, изукрашенную завитушками.

    Около кушетки, с которой Энни могла бы смотреть телевизор, стоял стол, а на нем — обыкновенный телефонный аппарат с диском.

    Осторожно, едва дыша, он поставил глиняного пингвина (на глиняной ледовой глыбе была надпись: ОКОНЧЕН МОЙ РАССКАЗ) на ненадежный столик и двинулся к телефону.

    Напротив дивана стоял еще один столик, и Пол далеко объехал его, так как на нем стояла гнусная зеленая ваза с засохшими цветами, и все это сооружение выглядело так, словно было готово опрокинуться от малейшего прикосновения.

    Никаких машин за окном — только вой ветра.

    Он взялся за телефонную трубку и медленно поднял ее.

    Еще до того, как он поднес трубку к уху и не услышал никаких звуков, у него возникло необъяснимое предчувствие поражения. Так же медленно он положил трубку на рычаг. Ему вдруг вспомнилась строчка из старой песенки Роджера Миллера: Телефона нет, и бассейна нет, нету даже сигарет. Неожиданно эта чепуха обрела определенный смысл.

    Он проследил, куда тянется телефонный шнур, увидел на плинтусе квадратную розетку и убедился, что штепсель вставлен как следует. Все как следует.

    Как сарай с батареями на крыше.

    Пристойная внешность — это очень, очень важно.

    Он прикрыл глаза и представил себе, как Энни вытаскивает штепсель, заливает в дырочки розетки клей и вставляет штепсель на место. Телефонная компания никогда не узнает, что телефон Энни Уилкс не в порядке, если только кто-нибудь, не дозвонившись до нее, не обратится с просьбой проверить линию. Но ей ведь никто не звонит, не так ли? Она будет ежемесячно получать счета за молчащий телефон и аккуратно оплачивать их — составная часть нескончаемой борьбы за пристойную внешность, такая же, как окраска сарая и установка батарей на его крыше. Неужели она испортила телефон специально на такой вот случай? Неужели она предусмотрела, что он сумеет выбраться из своей комнаты? Едва ли. Телефон — работающий телефон — наверняка действовал ей на нервы задолго до появления Пола в доме. Наверняка ей случалось лежать ночью без сна, прислушиваться к завываниям ветра за окном и думать о людях, которые смотрят на нее с неприязнью или с открытой недоброжелательностью, обо всех ройдманах мира, которые могут в любой момент позвонить ей и прокричать в трубку: Ты сделала это, Энни Уилкс! Тебя вызывали в Денвер, и мы знаем, что ты это сделала! Была бы ты невиновна, тебя не стали бы вызывать в Денвер! Несомненно, она подала заявку на исключение ее номера из телефонных справочников и добилась своего — любой, кого обвиняли в серьезном преступлении (а Денвер означает, что преступление было серьезным) и затем оправдали, поступил бы так же, — но человека, страдающего таким глубоким неврозом, это не успокоило бы надолго. Они все в заговоре против нее, если им понадобится, они узнают любой номер, скажем, юристы, которые вели дело против нее, будут рады дать ее номер всякому, кто попросит, а они попросят, можно не сомневаться… Ведь мир в ее глазах окутан мраком, в котором непрерывно движутся людские массы; враждебная вселенная окружает единственный ярко освещенный островок сцены… ее. Поэтому стоит уничтожить телефон, заставить его замолчать, как она заставит замолчать его самого, если узнает, что он совершил.

    Его вдруг охватила паника, и он вспомнил, что должен попасть к себе в комнату, где-то спрятать лекарство и подъехать обратно к окну, чтобы она не заметила никаких перемен, абсолютно никаких перемен. На этот раз он согласился с внутренним голосом, чистосердечно согласился. Он осторожно отъехал от телефона на достаточное расстояние, чтобы развернуться, и начал выполнять этот трудоемкий маневр, следя за тем, чтобы случайно не задеть столик.

    Он почти завершил разворот, когда услышал приближающийся шум мотора. Теперь он знал, просто знал, что это Энни возвращается из города.
    34

    Он едва не потерял сознание, охваченный таким ужасом, какого не знал никогда, ужасом, пронизанным острым, сводящим с ума чувством вины. Ему вдруг вспомнился единственный случай, отдаленно напоминающий сегодняшний по накалу переживаний. Тогда ему было двенадцать лет и он остался дома один, так как были летние каникулы, отец отправился на работу, а мама уехала в Бостон с миссис Каспбрак из дома напротив. Ему попалась на глаза пачка сигарет, он достал одну и жадно закурил. Его затошнило, но в то же время он чувствовал себя превосходно. Так, по его представлениям, должны были чувствовать себя грабители, проникшие в банк. Когда он выкурил сигарету до половины и в комнате было полно дыма, он услышал, как открывается входная дверь. Поли? Это я, я забыла дома кошелек! Он бешено замахал руками, стараясь разогнать дым и понимая, что это ничего не даст, понимая, что он пойман, понимая, что его ждет выволочка.

    Сегодня его ждет нечто более серьезное, чем выволочка.

    Он вспомнил сон, увиденный после одного из недавних обмороков, — Энни говорит ему: Пол, если ты так рвешься на свободу, я с радостью отпущу тебя, и спускает оба курка двустволки.

    Шум двигателя стал немного тише, так как подъехавшая машина сбавила скорость. Это она.

    Пол положил онемевшие ладони на колеса и поехал к двери, кинув взгляд на столик с безделушками. Стоит ли глиняный пингвин на прежнем месте? Неизвестно. Можно только надеяться, что это так.

    Набирая скорость, он пересек коридор. Он надеялся с ходу проскочить в дверной проем спальни, но кресло было сориентировано чуть-чуть неверно. Совсем чуть-чуть, но размеры дверного проема были таковы, что этого чуть-чуть оказалось достаточно. Кресло натолкнулось на правый косяк и отскочило.

    Ты не поцарапал краску? — заорало на него его сознание. Боже всемилостивый, ты не поцарапал краску, не оставил улику?

    Царапины не было. Была маленькая вмятина, но царапины не было. Слава Богу. Он откатился немного назад, стараясь направить кресло точно в дверь.

    Шум мотора медленно приближался. Теперь Пол мог расслышать скрип снега под колесами.

    Ближе… Она близко…

    Он покатился вперед, и ступицы колес его кресла застряли в дверном проеме. Он сильнее нажал на колеса, сознавая, что усилия ни к чему не приведут, что он застрял словно пробка в бутылке — ни туда и ни сюда…

    Он нажал еще раз (мускулы дрожали, как чересчур туго натянутые струны скрипки), и кресло с уже знакомым ему тихим скрипом проскользнуло в комнату.

    «Чероки» свернул на подъездную дорогу.

    У нее должны быть свертки, невнятно пробормотало его сознание. Пачки, бумаги, не исключено, еще какие-нибудь вещи, она будет идти осторожно, чтобы не поскользнуться, ты уже здесь, худшее позади, у тебя есть время, есть еще время…

    Он отъехал от двери и заставил кресло описать неуклюжий полукруг. Когда кресло повернулось к двери боком, мотор «чероки» умолк.

    Он ухватился за дверную ручку и попытался захлопнуть дверь. Язычок замка, по-прежнему торчавший наподобие твердого стального пальца, стукнулся о косяк. Пол нажал на язычок большим пальцем, тот стал поддаваться… потом остановился. Уперся намертво, не позволяя двери закрыться.

    Мгновение Пол тупо смотрел на замок, повторяя про себя старую поговорку военных моряков:

    Неприятность, которая МОЖЕТ случиться, случается.

    Прошу тебя. Боже, не надо больше, разве мало того, что она испортила телефон?

    Он отпустил язычок, и тот, спружинив, выскочил на прежнюю длину. Пол снова нажал на него — и с тем же результатом. Он услышал непонятное шуршание и все понял. В замке осталась отломившаяся половина заколки. Она упала внутрь так, что замок заклинило.

    Он услышал, как открылась дверца «чероки». Даже слышал, как ворчит, выбираясь из машины. Энни. Слышал, как шуршат свертки.

    — Давай же. — прошептал он, осторожно раскачивая язычок замка. При каждом усилии замок подавался примерно на одну шестнадцатую дюйма и останавливался. Пол слышал, как проклятый обломок заколки скрежещет внутри. — Давай же… Давай… Давай…

    Он снова плакал, сам того не сознавая, и капли пота и слезы текли по его щекам; он смутно понял, что боль возобновилась, несмотря на большую дозу новрила, и за эту свою попытку освободиться от боли он дорого заплатит.

    Она заставит тебя платить дороже, Поли, если не сумеешь закрыть дверь.

    Он слышал, как снег хрустит под ее ногами. Свертки шуршат… А вот звякнули ключи — она вынула их из сумки.

    — Давай… Давай… Давай…

    Он еще раз нажал на язычок; послышался хруст, и металлический выступ вошел в дверь на четверть дюйма. Недостаточно, чтобы захлопнуть… но почти.

    — Пожалуйста… Давай…

    Он принялся быстрее раскачивать язычок, услыхав, как открывается дверь кухни. И вдруг словно вернулся тот день, когда мать застала его курящим. Энни весело крикнула:

    — Пол! Это я! Я привезла вам бумагу! Поймала! Она поймала меня! Боже, пожалуйста, Боже, нет, пусть она не бьет меня. Боже…

    Конвульсивным движением он нажал пальцем на язычок и полностью утопил его в двери; обломок заколки с треском переломился. Из кухни донесся звук — Энни расстегивала «молнию» на парке.

    Он закрыл дверь спальни. Щелчок замка

    (а она слышала? не могла не могла не услышать!)

    Прозвучал, как выстрел стартового пистолета. Пол покатился к окну. Он еще не доехал до окна, когда в коридоре послышались ее шаги.

    — Пол, я привезла вам бумагу! Вы не спите? Нет… поздно… Она услышит…

    Он нажал на рычаг управления в последний раз и подкатился к окну в ту же секунду, когда ее ключ повернулся в замке.

    Не откроется… Заколка… Она заподозрит…

    Но кусочек металла, должно быть, провалился глубоко, так как ключ сработал нормально. Пол наполовину прикрыл глаза, безумно надеясь, что поставил кресло в точности на то место, где оно стояло до ее ухода, или по крайней мере достаточно близко, чтобы она не заметила перемены, надеясь, что она припишет его пот и дрожь во всем теле боли, не смягченной действием лекарства, и больше всего надеясь на то, что он не наследил…

    Когда дверь комнаты распахнулась, он глянул вниз и увидел, что, пока он так отчаянно-тщательно проверял, нет ли улик, самая главная улика осталась без внимания: коробочки с новрилом по-прежнему лежали у него на коленях.
    35

    В каждой руке она держала по пачке бумаги. — Вот, «Триад Модерн», как вы просили, правильно? Тут две стопы, и на кухне еще две, просто на всякий случай. Так что… — Она замолчала и нахмурилась, глядя на него. — Вы прямо-таки промокли от пота… и очень разрумянились. — Она помолчала. — Чем вы тут занимались?

    Хотя в это мгновение внутренний голос опять завопил, что он. Пол, пойман и надо сдаваться, признаваться во всем и надеяться на снисхождение, он сумел встретить ее подозрительный взгляд и, в свою очередь, взглянуть на нее с болезненной иронией.

    — По-моему, вам известно, чем я тут занимался, — ответил он. — Я мучился.

    Она достала из кармана юбки салфетку и вытерла ему лоб. Салфетка мгновенно намокла. Она улыбнулась ему все той же псевдоматеринской улыбкой:

    — Было очень плохо?

    — Да. Да, очень. Можно мне теперь…

    — Говорила я вам, чтобы вы не выводили меня из себя. Век живи — век учись, правда? Ну ничего, будете жить — будете учиться.

    — Можно мне теперь капсулы?

    — Минуту, — сказала она, не отводя взгляда от его потного лица, бледного, но покрытого красными пятнами. — Сначала я должна убедиться, что вам больше ничего не нужно. Что старая глупая Энни Уилкс ничего не забыла — она ведь не знает, что нужно мистеру Умнику, чтобы написать книгу. Я должна убедиться, что вам не нужно, чтобы я поехала в город и купила там магнитофон или какие-нибудь особые тапочки для писания или еще что-нибудь в этом роде. Если вам что-то понадобится, я поеду. Ваши желания для меня закон. Я не стану тратить время на то, чтобы давать вам лекарство. Так что скажете, мистер Умник?

    — У меня все есть, — проговорил он. — Пожалуйста, Энни…

    — И вы больше не будете выводить меня из себя?

    — Нет. Больше никогда не выведу вас из себя.

    — Если меня вывести из себя, то я уже не я. — Энни опустила глаза и увидела, что его ладони прижаты к коленям; он старательно прикрывал ими коробочки. Она долго смотрела на его руки и наконец мягко сказала:

    — Пол, почему вы так держите руки?

    Он расплакался. Плакал он от сознания вины и страшно досадовал на себя за это: выходит, вдобавок ко всему, что сделала с ним эта чудовищная женщина, она еще и заставила его чувствовать себя виноватым. Он плакал от сознания вины… и просто от усталости, как плачут дети.

    — Я хочу лекарство, — выговорил он, — и хочу в туалет. Я терпел все время, пока вас не было, но, Энни, я больше не могу терпеть и не хочу опять обмочиться.

    Она лучезарно улыбнулась и откинула с его лба прядь волос:

    — Бедняжка. Вам изрядно досталось от Энни, правда? Даже чересчур! Злая старуха Энни! Сейчас все принесу.
    36

    Он не решился бы прятать лекарство под ковриком, даже если бы у него было на это время до ее возвращения: капсулы хотя и маленькие, но все равно их очертания будут слишком заметны. Когда он услышал, как она вошла в ванную, то, превозмогая боль, схватил коробки, протянул руку за спину и засунул их сзади под трусы. Острые картонные углы врезались в ягодицы. Она вернулась. В одной руке у нее было судно, в другой — две капсулы новрила и стакан воды. Судно, старая жестяная штуковина, было похоже на какую-то нелепую тарелку.

    Эти две в дополнение к тем, что ты принял полчаса назад, могут ввести тебя в кому и убить, подумал он, а другой голос тут же ответил:

    Тем лучше для меня.

    Он взял капсулы и проглотил их, запив водой.

    Она протянула ему судно:

    — Нужна моя помощь?

    — Я сам справлюсь, — ответил он. Она деликатно отвернулась, пока он пристраивал пенис к холодной трубке и мочился. Случайно взглянув на нее, когда струя мочи ударила по жести, он увидел, что она улыбается.

    — Все? — спросила Энни через несколько секунд.

    — Да. — Ему действительно необходимо было облегчиться, просто до сих пор некогда было подумать об этом.

    Она взяла у него судно и осторожно поставила на пол.

    — Теперь давайте-ка в постель, — сказала она. — Вы, наверное, устали… А ваши ноги, конечно, распевают арии.

    Он кивнул, хотя правда заключалась в том, что он ничего не чувствовал: благодаря проглоченной в два приема дозе лекарства он с пугающей быстротой терял сознание и уже видел комнату сквозь серую пелену. Он ухватился за одну мысль: сейчас она поднимет его, чтобы уложить в кровать, и ей следует быть начисто лишенной зрения и осязания, чтобы не заметить, что под трусами у него что-то спрятано.

    Она подкатила кресло к кровати:

    — По-моему, Пол, еще чуть-чуть — и вы заснете.

    Ему удалось выговорить:

    — Энни, можно подождать пять минут?

    Она взглянула на него, и зрачки ее сузились.

    — Я думала, вам больно, сэр.

    — Правда, — ответил он. — Больно… очень. Главное — колено. Там, куда вы… ну, когда вы потеряли терпение. Я еще не готов, чтобы меня поднимали. Можно подождать пять минут, пока… пока…

    Он знал, что хочет сказать, но слова уплывали от него в серое облако. Он беспомощно посмотрел на нее.

    — Пока лекарство не подействует? — спросила она, и он благодарно кивнул. — Ну конечно. Я пока уберу кое-что и сразу вернусь.

    Как только она вышла из комнаты, он вытащил коробочки и засунул их по одной под матрас. Облако делалось все плотнее и становилось уже не серым, а черным.

    Убирай подальше, тупо подумал он. Чтобы она не вытянула их вместе с нижней простыней, если будет перестилать постель. Чем дальше, тем… тем…

    Он засунул под матрас последнюю, откинулся на спинку кресла и стал смотреть на потолок, где плясали три пьяные буквы «В».

    Африка, подумал он.

    Теперь надо прополоскать, подумал он.

    В какое же неприятное положение я попал, подумал он.

    Следы, подумал он. Я не оставил следов? Я не оставил…

    Пол Шелдон потерял сознание. Проснулся он четырнадцать часов спустя. За окном снова шел снег.
    ЧАСТЬ ВТОРАЯ. МИЗЕРИ

    Писание не является причиной несчастья, это порождение несчастья.
    Монтень.


    1

    Пол Шелдон


    ВОЗВРАЩЕНИЕ МИЗЕРИ


    Для Энни Уилкс


    ГЛАВА 1


    Хотя Йен. Кармайкл не покинул бы Литтл-Данторп за все бриллианты из сокровищницы английской королевы, он, вынужден, был признаться самому себе, что таких дождей, как в Корнуолле, не бывает больше нигде в Англии.

    У входной двери висело старое полотенце, и Йен., сняв сапоги и плащ, с которого капало, насухо вытер им свои темно-каштановые волосы.

    Из гостиной доносились журчащие звуки мелодии Шопена, и Йен, застыл на пороге с полотенцем в левой руке.

    Теперь по его щекам текли не капли дождя, а слезы.

    Он припомнил, как Джеффри говорил:

    Старик, тебе нельзя плакать при ней. «никогда не смей этого делать!

    Разумеется, Джеффри был прав — старина Джеффри редко ошибается, — но временами, когда он, оставался один, сознание того, как близко от Мизери прошла коса Смерти, неожиданно охватывало его, и тогда было почти невозможно удержаться от слез. Он, ведь так ее любил; без нее он, бы умер.

    Без Мизери жизнь утратила бы для него всякий смысл и покинула бы его.

    Родовые схватки были долгими и тяжелыми, но, по словам повитухи, не дольше и не тяжелее, чем у множества молодых женщин, у которых ей доводилось принимать роды. Только после полуночи, через час после того, как Джеффри ускакал за доктором в грозовую ночь, повитуха начала беспокоиться. Только когда началось кровотечение.

    — Дорогой мой Джеффри! — произнес он, вслух и прошел в просторную и жарко, как всегда в Западной Англии, натопленную кухню.

    — Что вы ска-азали, молодой господин? — спросила старая миссис Рэмедж, своенравная, но симпатичная экономка семьи Кармайклов, появляясь из буфетной. От ее надетого набекрень чепца, как всегда, пахло нюхательным табаком, пристрастие к которому она вот уже долгие годы убежденно называла тайным пороком.

    — Нет, миссис Рэмедж, это я так, — сказал Йен,.

    — Но там с вашего плаща ка-апает, я сама слы-ышала, так вы там чуть не потонули, как я посмотрю!

    — Ну да, почти что так, — отозвался Йен., а сам подумал:

    Если бы Джеффри тогда привез доктора десятью минутами позже, она. наверное, умерла бы.

    Он, всегда старался отогнать от себя эту мысль — слишком она мрачная и к тому же бесполезная, но эта мысль о жизни без Мизери обладала ужасной силой и время от времени пробиралась в его мозг.

    Печальные размышления были прерваны здоровым криком младенца; его сын, проснулся и требовал обеда. Йен, услышал негромкий голос Энни Уилкс, умелой няньки Томаса, которая принялась успокаивать его и менять ему пеленги.

    — Славно сегодня кричит ваш мальчик, — заметила миссис Рэмедж. На мгновение Йен, снова удивился, что стал отцом и у него есть сын., и тут жена окликнула его с порога:

    — Здравствуй, дорогой.

    Он, взглянул на нее, на свою Мизери, на свою любимую.

    Она стояла в дверях; ее роскошные каштановые волосы, отливавшие на свету темно-рыжим, рассыпались по плечам.

    Она все еще была болезненно худа, но на ее щеки, как заметил Йен., уже начал возвращаться румянец. В темных глубоких глазах отражался свет ламп, и они сверкали, как два бриллианта чистой воды на черном бархате витрины ювелира.

    — Дорогая! — крикнул Йен, и бросился к ней — как в тот день в Ливерпуле, когда все были уверены, что проклятие Безумного Джека Уикершема сбылось и ее похитили пираты.

    Миссис Рэмедж поспешно вспомнила, что недоделала кое-что в гостиной, и оставила их наедине.

    Надо заметить, удалилась она с улыбкой. Миссис Рэмедж также иногда не могла удержаться от мыслей о том, какой была бы их жизнь, если бы Джеффри и доктор приехали десятью минутами позже, или если бы не удался эксперимент по переливанию крови, которую так храбро предоставил в распоряжение доктора ее молодой господин.

    — Ох, де-евочка моя, — бормотала она себе под нос, проходя по коридору. — И ду-умать об этом не сто-оит.

    Этот разумный совет Йен, тоже давал себе много раз. Но и он, и экономка уже уяснили, что бывают случаи, когда разумный совет легче дать, чем ему последовать А в кухне Йен, прижал к себе Мизери, чувствуя, как оживает, умирает и оживает вновь его душа от запаха ее теплой кожи.

    Он, положил ладонь ей на грудь и почувствовал, как сильно и ровно бьется ее сердце.

    — Если бы ты умерла, я бы умер с тобой, — прошептал он.

    Она обвила руками его шею и поудобнее устроила грудь в его руке.

    — Тише, дорогой, — зашептала Мизери. — Не говори глупостей.

    Я здесь… с тобой. Поцелуй меня!

    Если я и умру, то только от любви к тебе.

    Он, прижался губами к ее губам, его пальцы зарылись в ее каштановые волосы, и через несколько секунд в мире не осталось никого, кроме них.
    2

    Энни положила три машинописные страницы на столик у его изголовья. Он ждал, что она скажет. Он не очень волновался, ему было просто любопытно; он сам удивился той легкости, с которой вновь погрузился в мир Мизери. Конечно, это мир слезливой мелодрамы, и тем не менее возвращение туда было вовсе не таким неприятным, как он предполагал: возвращение, как оказалось, даже успокоило его, как будто он после долгого перерыва сунул ноги в старые любимые шлепанцы. Поэтому он раскрыл рот от совершенно непритворного, неразыгранного изумления, когда она сказала:

    — Это нечестно.

    — Как… Вам не понравилось?

    Он не мог в это поверить. Да как же она могла полюбить предыдущие романы о Мизери, если ей не нравится этот? Он ведь пропитан духом Мизери почти до пародийности — добрая старуха миссис Рэмедж в пропахшем табаком чепце выходит из буфетной. Йен и Мизери обжимаются, как старшеклассники после школьной дискотеки, и…

    Но теперь поразилась оно.

    — Не понравилось? Конечно же, мне понравилось. Это прекрасно. Когда он обнял ее, я заплакала. Я не могла удержаться. — Ее глаза действительно слегка покраснели. — А еще вы назвали моим именем няню Томаса… Это так мило…

    Точнее, предусмотрительно, подумал он, по крайней мере я на это надеюсь. А кстати, подруга: сына я хотел назвать Шоном, но потом подумал, что слишком уж много придется вписывать этих сволочных «н».

    — Тогда извините, я не понимаю…

    — Конечно, не понимаете. Я не сказала, что мне не понравилось, я сказала, что это нечестно. Это обман. Вам придется переделать.

    Боже, неужели он когда-то принимал ее за идеального читателя? Кретин. Надо отдать тебе должное. Пол, — когда ты ошибаешься, то ошибаешься на всю катушку. Постоянный Читатель превратился в Безжалостного Редактора.

    На лице Пола непроизвольно появилось выражение сосредоточенного внимания, как бывало всякий раз, когда он разговаривал с редактором. Он сам называл это выражение «чем могу помочь, мадам?». Дело в том, что большинство его редакторов зачастую уподоблялись тем женщинам, которые, приезжая на автостанцию, говорят механикам, что какая-то непонятная штука стучит под капотом, что-то болтается под приборной доской и все это надо исправить, и чтобы работа, уж будьте любезны, была готова час назад. Выражение сосредоточенного внимания как раз уместно при разговорах с такими дамами, так как оно им льстит, а когда льстишь редактору, есть вероятность, что он не будет очень настаивать на своих завиральных идеях.

    — Почему же обман? — спросил он.

    — Смотрите. Джеффри поехал за доктором. Это верно. Так и написано в тридцать восьмой главе «Сына Мизери». Но вы же прекрасно знаете, что доктор не приехал, потому что лошадь Джеффри не смогла перескочить через забор вашего вонючего мистера Крэнторпа (я надеюсь, Пол, очень надеюсь, что в «Возвращении Мизери» этот грязный подлюга получит свое), так вот, Джеффри сломал ключицу и несколько ребер и в результате пролежал почти всю ночь под дождем, пока его не нашел проходивший мимо пастух. Так что доктор не приехал. Вы меня понимаете?

    — Да.

    Он вдруг понял, что просто не в состоянии отвести взгляд от ее лица.

    Ему казалось, что она влезла в шкуру редактора — или даже соавтора — и готовится диктовать ему, о чем писать и как. Однако он ошибся. Доказательство тому — мистер Крэнторп. Она надеется, что мистер Крэнторп получит свое, но ничего не требует. Вполне очевидно, что она имеет власть над автором, в то же время она не считает, что ей подвластен сюжет. Но есть невозможные вещи. Наличие или отсутствие творческих способностей не играет роли: пытаться воздействовать на творческий процесс — все равно что отменять декретом закон всемирного тяготения или играть кирпичом в настольный теннис. Энни — Постоянный Читатель, но Постоянный Читатель не означает Постоянный Тупица.

    Она не позволит ему убить Мизери… но в то же время не позволит воскресить ее обманом.

    Ноже, что же мне делать, в отчаянии подумал он, ведь я УЖЕ убил ее!

    — Когда я была маленькой, — сказала она, — в кинотеатрах показывали сериалы. Одну серию в неделю. «Мститель в маске», «Гордон Искра», был даже фильм «Пижон Фрэнк» — это о человеке, который охотился на диких зверей в Африке и мог взглядом заставить львов и тигров подчиняться ему. Помните такие сериалы?

    — Я-то помню, но вы, Энни, по возрасту помнить не можете. Наверное, вы их смотрели по телевизору или у вас были старшие братья и сестры, которые вам их пересказывали.

    В уголках ее рта появились ямочки, но тут же пропали.

    — Эге, да вы обманщик! Старший брат у меня и в самом деле был, мы ходили с ним в кино каждую субботу. Это было в Калифорнии, в Бейкерсфилде, я там выросла. Мне всегда нравились киножурналы, цветные мультики, кинозарисовки, но по-настоящему я всю неделю ждала очередной серии фильма. Время от времени я ловила себя на том, что думаю о следующей серии в будние дни. Я думала о сериалах на скучных уроках в школе или когда мне приходилось сидеть с четырьмя щенками миссис Кренмитц с нижнего этажа. Ох, как я ненавидела эту мелюзгу!

    Энни уставилась в угол комнаты и умолкла. Она выключилась — в первый раз за последние дни, и Пол с тревогой подумал, не приближается ли худшая часть ее психического цикла. Если так, ему лучше задраить люки.

    Она наконец вышла из ступора, как всегда, с выражением легкого удивления на лице, словно не ожидала, что слова еще не ушли от нее.

    — Моим любимым сериалом был «Человек-Ракета». Например, в конце шестой части, которая называлась «Смерть в небе», он лежал без сознания в кабине самолета, который попал в воздушную яму. А в конце девятой части, «Огненная комната», его привязывают к стулу в горящем доме. Еще там были машины с отказавшими тормозами, отравляющий газ, электричество.

    Обо всех этих вещах Энни говорила с до смешного простодушным энтузиазмом.

    — Теперь такие фильмы называют триллерами. — решился вставить Пол. Она нахмурилась:

    — Я знаю, мистер Умник. Послушайте, мне иногда кажется, что вы считаете меня непроходимой дурой.

    — Нет, Энни, я вовсе так не считаю. Она нетерпеливо отмахнулась, и он понял, что лучше всего — по крайней мере сегодня — не прерывать ее.

    — А как здорово было ломать голову и пытаться угадать, каким путем он спасется. Иногда я угадывала, иногда нет. Но меня это не беспокоило, если авторы играли честно. — Она пристально посмотрела на него, желая убедиться, что он следит за ее мыслью. Он подумал, что едва ли упустит основную идею. — Возьмем тот случай, когда он лежал без сознания в самолете. Он пришел в себя, а под его сиденьем был парашют. Он надел его и выпрыгнул, и это было честно.

    Вот тут, моя дорогая, подумал Пол, с тобой не согласились бы преподаватели английской словесности. То, о чем ты рассказываешь, называется deus ex machina, бог с машины — этот прием впервые был использован в древнегреческой трагедии. Когда автор ставил своего героя в безвыходное положение, сверху на сцену опускалось украшенное цветами кресло. Герой садился в него и возносился ввысь, прочь от враждебных сил. И даже последний кретин понимал намек — героя спасает божество. Но deus ex machina — в технических терминах этот способ спасения можно было бы назвать «парашютом под сиденьем» — вышел из моды около 1700 года. Если, конечно, не считать такой муры, как сериал про Человека-Ракету или книжки Нэнси Дрю. Боюсь, ты отстала от жизни. Энни.

    Вслед за этими мыслями пришло страшное мгновение, настолько страшное, что его едва ли когда-нибудь удастся забыть: Полу показалось, что он сейчас хихикнет. Если принять во внимание расположение духа Энни в тот день, едва ли приходилось сомневаться, что в этом случае его ожидало суровое и чувствительное наказание. Он поспешно прикрыл ладонью рот, чтобы она не заметила улыбки, и вымученно закашлялся.

    Она хлопнула его по спине — сильно и болезненно:

    — Вам лучше?

    — Да, спасибо.

    — Пол, я могу продолжать или следующим номером вы начнете чихать? Может, принести ведро? Может, вас вот-вот вырвет?

    — Нет, Энни. Продолжайте, пожалуйста. То, что вы говорите, очень интересно.

    Она как будто бы чуть-чуть смягчилась — не вполне, но чуть-чуть.

    — Когда он нашел под сиденьем парашют, игра пошла честно. Может быть, это было не вполне реалистично, но — честно.

    Он обдумал ее слова и с удивлением — она иногда бывала на удивление проницательна — обнаружил, что они справедливы. Может статься, что реалистично и честно — синонимы в лучшем из возможных миров, но не в этом мире.

    — Но возьмем другой эпизод: в нем совершена в точности та же ошибка, которую вы. Пол, совершили вчера. Вот послушайте.

    — Я весь внимание.

    Она опять пристально посмотрела на него, чтобы понять, смеется он или нет. Однако его лицо оставалось бледным и серьезным; он был похож на прилежного студента. Сметливость пропала, едва Пол понял, что Энни, вероятно, прекрасно понимает, что такое deus ex machina, хотя и не знает самого термина.

    — Хорошо, — сказала она. — Я имею в виду эпизод с машиной без тормозов. Скверные парни посадили Человека-Ракету — только он был тогда инкогнито — в машину, в которой не было тормозов, наглухо заварили двери и пустили авто по горному серпантину. Должна вам сказать, я весь вечер просидела на краешке кресла.

    Сейчас она сидела на краешке его кровати, а он сидел в другом конце комнаты в инвалидном кресле. После путешествия в ванную и гостиную прошло пять дней, и он поправлялся быстрее, чем когда-либо мог надеяться. Сам факт, что она его не поймала, был прекрасным лекарством.

    Она мельком взглянула на календарь, на котором продолжался бесконечный февраль и мальчик все так же катился с горы на санках.

    — Так вот, бедный Человек-Ракета оказался взаперти в этой машине без своих ракетных приспособлений, даже шлема у него не было. Он одновременно управляет машиной, пытается тормозить и возится с дверью — работенка не из легких, доложу я вам!

    Пол вдруг ясно представил себе эту картину и инстинктивно понял, как подобные сцены, мелодраматические до абсурда, поддерживали интерес зрителей к фильму. Что требовалось авторам? Горный пейзаж, проносящийся мимо окна машины косо вверх. Крупный план — педаль тормоза, свободно утопающая под ногой водителя (Пол ясно видел ступню, обутую по моде сороковых годов в сандалию с открытым мысом). Крупный план — плечо, налегающее на дверцу изнутри. Крупный план — вид снаружи: шершавый блестящий блин — дверь запаяна. Глупо, конечно, дешевка, но с этой идеей можно работать. От такой картинки у зрителя участится пульс.

    — И вот мы видим, что дорога заканчивается, а дальше — обрыв, — продолжала Энни, — и знаем, что если Человек-Ракета не выберется из своего «хадсона» на последних метрах, то ему каюк. Представляете? Машина приближается к краю обрыва, Человек-Ракета все так же жмет на тормоза и толкает дверь, и… машина срывается! Мчится в воздухе, потом — у-ух вниз! Не долетев до земли, ударяется о выступ скалы, взрывается, и горящие обломки летят в океан. И тут же традиционная строчка: ЧЕРЕЗ НЕДЕЛЮ ЧАСТЬ ОДИННАДЦАТАЯ. «СТРЕКОЗА».

    Она сидела на кровати, плотно стиснув ладони: ее обширная грудь энергично вздымалась и опускалась.

    — Вот так! — воскликнула она, упорно глядя на стену, а не на Пола. — После этого я почти не смотрела на экран. Всю следующую неделю я не то чтобы время от времени вспоминала про Человека-Ракету, я думала о нем постоянно. Как он мог выбраться? Я даже предположить не могла.

    А в следующую субботу в двенадцать часов я уже стояла возле кинотеатра, хотя касса открывалась в час пятнадцать, а сеанс начинался в два. Но, Пол, случилось такое… Ни за что не догадаетесь!

    Пол ничего не сказал, хотя уже догадался. Он понял, как могло ей понравиться написанное им начало «Возвращения Мизери» и почему она тем не менее сказала, что роман начался нечестно, сказала не как недоверчивый редактор-всезнайка, а как непоколебимый в своем простодушии Постоянный Читатель. К своему крайнему удивлению, он понял, что ему стыдно. Она права. То, что он написал. — обман.

    — В начале новой серии они всегда повторяли концовку предыдущей. В тот раз они показали, как он едет вниз, как толкает плечом дверь, стараясь ее открыть. А потом, когда машина была у самого обрыва, дверь распахнулась, и он выкатился на дорогу! Машина сорвалась, и все ребята в зале были довольны, потому что Человек-Ракета спасся, но я. Пол, не была довольна. Я вышла из себя! Я закричала: «На той неделе было не так! На той неделе было не так!»

    Энни вскочила на ноги и принялась быстро расхаживать взад-вперед по комнате, опустив голову: курчавые волосы подобно капюшону закрывали ее лицо, глаза сверкали. Правую руку она сжала в кулак и лупила им по открытой левой ладони.

    — Мой брат хотел остановить меня, а когда у него ничего не вышло, попытался зажать мне рот, но я укусила его и крикнула: «На той неделе было не так! Вы что, все идиоты? Или у вас у всех провал в памяти?» Брат сказал: «Энни, ты с ума сошла», — но я знала, что он ошибается. Подошел администратор и сказал, что, если я не заткнусь, он меня выдворит, и я сказала: «Да-да, я уйду, потому что это — грязный обман и на той неделе было не так!»

    Она взглянула на Пола, и он увидел глаза убийцы.

    — Он не выбрался из этой сволочной машины! Он был внутри, когда она сорвалась с обрыва! Вы это понимаете?

    — Да, — сказал Пол.

    — ВЫ ЭТО ПОНИМАЕТЕ?

    Внезапно она с яростью бросилась на него, но он не двинулся с места, хотя и понимал, что сейчас она ударит его, как в прошлый раз, просто потому, что не может добраться до того грязного подлюги — автора сценария, который обманом спас Человека-Ракету. Она приоткрыла перед ним свое прошлое, и он испугался, увидев там зерна ее нынешнего безумия, хотя в то же время чувствовал, что ее возмущение, пусть по-детски наивное, было совершенно справедливо.

    Она не ударила его: она схватила его за отворот халата и притянула к себе с такой силой, что его нос едва не коснулся ее лица.

    — ПОНИМАЕТЕ?

    — Да, Энни, да.

    Она все с той же темной яростью посмотрела ему в глаза и, по-видимому, прочитала в них правду: потому что презрительно отпихнула его, и он ударился о спинку кресла. Тупая боль, заставившая его в первое мгновение поморщиться, довольно быстро отступила.

    — Тогда вы понимаете, почему написали не правильно, — сказала она.

    — Кажется, понимаю. — Вот только будь я проклят, если знаю, как сделать правильно.

    И тут же отозвался другой голос: Неизвестно, Поли, проклянет тебя Господь или спасет, но я знаю одно: если ты не отыщешь способ воскресить Мизери — способ, в который она поверит, — она убьет тебя.

    — Тогда работайте, — бросила Энни и вышла из комнаты.
    3

    Пол взглянул на пишущую машинку. Вот она. Буква «н»! Он и не подозревал, как часто встречается эта буква!

    Я-то думала, тебя, не зря считают добрым, издевательски сказала машинка; в представлении Пола голос ее звучал так, словно еще не поломался, как голос пятнадцатилетнего стрелка из голливудского вестерна, который по-детски наивно старается казаться зрелым мужчиной. Да, разве ты добрый? Не можешь даже угодить одной-единственной женщине, бывшей медсестре, страдающей избыточным весом. Может, твоя писательская косточка тоже поломалась при аварии, а? Только эта косточка у тебя не срастается.

    Он откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Ее неприятие написанного легче было бы перенести, если бы он мог списать неудачу на мучившую его боль. Однако на самом деле боль наконец понемногу начала отступать.

    Похищенные капсулы были надежно спрятаны между матрасом и пружинами койки. Он еще не взял ни одной из них, понимая, что они отложены про запас, как своего рода страховка от Энни. Наверняка она найдет их, если ей вздумается перевернуть матрас, но тогда ему представится шанс, которым он непременно воспользуется.

    После ее вспышки по поводу бумаги размолвок между ними не было. Она регулярно приносила ему лекарство, и он его принимал. Интересно, знает ли она, что у него развилась зависимость?

    Да ладно тебе. Пол, ты преувеличиваешь.

    Нет, он не преувеличивал. Трое суток назад, ночью, когда Энни точно была наверху, он достал одну из коробочек и изучил аннотацию, написанную на этикетке, хотя все сразу стало ясно, стоило ему прочитать название основного ингредиента. Новрил — это, по сути дела, КОДЕИН note 14.

    Дело в том. Пол, что ты поправляешься. Ноги твои ниже колен выглядят так, будто их нарисовал палочкой на песке четырехлетний ребенок, но все-таки ты поправляешься. Теперь тебе вполне хватило бы аспирина или эмпирина. Тебе новрил не нужен, ты скармливаешь его своей привычке.

    Придется с этим кончать, некоторые капсулы придется откладывать. Пока он этого не сделает, она так и будет держать его на поводке, не менее прочном, чем инвалидное кресло, — посредством капсул новрила.

    Хорошо, теперь, когда она будет приносить мне капсулы, я буду один раз принимать обе, а один раз — откладывать одну. Спрячу под язык, а когда она уйдет со стаканом, уберу под матрас. Но не сегодня. Сегодня я не готов. Начну завтра.

    Он вспомнил, как поучала Алису Белая Королева: У нос здесь так: мы действовали вчера, мы будем действовать завтра, но мы никогда не начинаем сегодня note 15.

    Хо-хо, Поли, забавный ты парень, сказал «Ройал» голосом крутого юнца, который изобрел для него Пол.

    — Мы, грязные подлюги, мало что умеем, но мы всегда пытаемся что-нибудь сделать, надо отдать нам должное, — пробормотал он.

    Хорошо, Пол, давай-ка подумаем о препарате, который ты принимаешь. Об этом стоит серьезно подумать.

    Внезапно он решил, что начнет тайком откладывать часть своей дозы, как только напишет первую часть книги так, чтобы Энни понравилось, — так, чтобы она не сочла ее обманом.

    Часть его сознания — та, которая недоверчиво относилась даже к самым справедливым замечаниям редакторов, — заговорила о том, что Энни Уилкс безумна, что невозможно определить заранее, примет она книгу или нет, и, что бы он ни написал, это может обернуться против него.

    Но другая, гораздо более здравая часть его разума возразила, что он сразу почувствует, когда найдет правильный поворот сюжета. Правильный поворот сюжета позволит сделать конфетку из того дерьма, которое стоило ему трех дней работы и бесчисленных отвергнутых зачинов, своего рода фальстартов. Разве он с самого начала не знал, что пишет ложь? Ему не свойственно работать через не могу, наполняя мусорное ведро разорванными пополам листами бумаги со строчками такого рода: «Мизери повернулась к нему; глаза ее блестели, а губы шептали волшебные слова: Ах черт, это же НИКУДА НЕ ГОДИТСЯ!!!» В такие дни он объяснял неудачи болью и непривычной необходимостью писать не ради куска хлеба с маслом, а ради сохранения жизни. Но эти объяснения были всего лишь приятным самообманом. На самом деле его воображение иссякло. Работа продвигалась плохо потому, что он обманывал и сам это сознавал.

    Да уж, она разглядела тебя насквозь, сказала пишущая машинка. Видит она, что творится в твоих дерьмовых мозгах. И что ты теперь будешь делать?

    Он не знал, что делать, но полагал, что делать что-то нужно, причем очень быстро. Сегодня утром ему, можно считать, повезло: ведь Энни не переломала ему ноги бейсбольной битой, не применила пытку электрошоком или что-нибудь еще в том же духе, чтобы выразить свое неудовольствие началом книги. Принимая во внимание своеобразный взгляд Энни на окружающий мир, можно согласиться, что подобные критические замечания вполне возможны. Пол подумал, что если он выберется из этой переделки живым, то напишет Кристоферу Хейлу, литературному обозревателю «Нью-Йорк тайме»: «Дружище Крис, всякий раз, когда редактор предупреждал меня, что ты намерен поместить в газете разбор моей книги, у меня начинали дрожать коленки. Сам знаешь, ты меня не только хвалил, но мог и разгромить, и не раз так и поступал. Так или иначе, я бы хотел сказать тебе: валяй, продолжай в том же духе. Я-то познакомился с абсолютно новым критическим методом. Методом литературной школы имени Колорадского Барбекю и Половой Тряпки. По сравнению с этим методом ваша, ребята, критика выглядит не страшнее катания на карусели в Центральном парке».

    Пол, все это очень остроумно, пиши свои милые записочки критикам, пусть они похихикают, но сейчас тебе надо срочно разводить огонь и ставить на него котелок, согласен?

    Согласен. Согласен целиком и полностью.

    Пишущая машинка смотрела на него, самодовольно ухмыляясь.

    — Ненавижу тебя, — проворчал Пол и посмотрел в окно.
    4

    Когда Пол проснулся на следующий день после вылазки за лекарством, за окном валил снег, и снежная буря продолжалась двое суток. Снежный покров увеличился по крайней мере на восемнадцать дюймов, а когда солнце наконец выглянуло из-за туч, «чероки» Энни Уилкс превратился в обыкновенный большой сугроб.

    Однако сегодня небо вновь было чистым и солнце не только светило, но и грело — сидя у окна. Пол чувствовал тепло его лучей. С сосулек, свисавших с крыши сарая, опять капало. Пол подумал о своей погребенной под снегом машине, взял лист бумаги и заправил его в каретку. Затем напечатал название — ВОЗВРАЩЕНИЕ МИЗЕРИ — в верхнем левом углу и единицу в правом, четыре или пять раз двинул рычаг возврата каретки и посредине страницы напечатал: «Глава I». Он старался посильнее бить по клавишам, чтобы Энни по крайней мере слышала, что он что-то печатает.

    Под словами «Глава I» простиралась белизна — как заснеженная равнина, где он может упасть, и замерзнуть, и умереть.

    Африка.

    Если авторы играли честно.

    Эта из Африки.

    Под его сиденьем был парашют.

    Африка.

    Теперь надо прополоскать.

    Его сознание уплывало прочь, он знал, что допустить этого нельзя — если она войдет и увидит, что он не пишет, а сидит в прострации, то выйдет из себя, — и все-таки уплывал. Но он не просто терял сознание. Как ни трудно в это поверить, он обдумывал. Рассматривал варианты. Искал.

    Что ты ищешь. Поли?

    Ответ очевиден. Самолет провалился в воздушную яму. Надо отыскать парашют под сиденьем. Да. Это будет честно?

    По правилам. Когда он нашел под сиденьем парашют, игра пошла честно. Может быть, это было не вполне реалистично, но — честно.

    В детстве мама дважды отправляла его на лето в дневной лагерь в Молден. Они там играли… садились в кружок, их игра была похожа на столь любимые Энни киносериалы, и он почти всегда выигрывал… Как же называлась игра?

    Вот они, пятнадцать — двадцать мальчиков и девочек, сидящих кружком в тенистом углу игровой площадки. На всех футболки с надписью «МОЛДЕН, ДЕТСКИЙ ЦЕНТР», и все внимательно слушают руководителя, который объясняет правила игры. «Ты можешь?» Игра называлась «Ты можешь?», и она действительно походила на сериалы-триллеры, ты, Поли, играл в игру «Ты можешь?», и сейчас тебе, похоже, нужно снова в нее сыграть.

    Действительно, похоже, что так.

    В игре «Ты можешь?» руководитель начинал рассказывать историю о человеке по имени Корриган Беззаботный. Например, Беззаботный заблудился в непроходимых джунглях Южной Америки. Он идет, оглядывается и вдруг видит, что сзади — львы… и справа — львы… и слева… и впереди — львы… и они движутся на него. Время — всего пять часов вечера, но это не проблема для милых котят: похоже, южноамериканские львы не придерживаются правила: ужин — ровно в восемь.

    В руке у руководителя секундомер: засыпающий Пол Шелдон представил его себе на удивление ясно, хотя в последний раз видел его благородный серебряный блеск больше тридцати лет назад. Красивый медный циферблат, а внизу — маленькая стрелка, отсчитывающая десятки секунд. На корпусе — фирменный знак ANNEX.

    Руководитель оглядывал круг играющих и обращался к одному из них. «Дэниэл, — говорил он, — ты можешь?» Произнеся ключевые слова «Ты можешь?», он включал секундомер.

    В распоряжении Дэниэла имелось ровно десять секунд, чтобы продолжить рассказ. Если он не начинал говорить в течение десяти секунд, ему предлагалось покинуть крут. А если удавалось спасти Беззаботного, руководитель вторично окидывал взглядом участников и задавал второй главный вопрос игры: «Исполнил?»

    Точно такую же игру вела с ним Энни. Важен не реализм, важно соблюдение правил. К примеру, Дэниэл мог сказать: «К счастью, у Беззаботного был при себе винчестер и запас патронов. Он застрелил трех львов, а остальные испугались и убежали». В этом случае считалось, что Дэниэл исполнил. Он получал секундомер и рассказывал о том, как Беззаботного по пояс засосали зыбучие пески, после чего спрашивал другого участника, может ли тот, и включал секундомер.

    Десять секунд — это немного, и можно было очень легко растеряться… и попытаться обмануть. Следующая участница могла продолжить повествование так: «Но тут поблизости опустилась большая птица — кажется, американский гриф.

    Беззаботный ухватился за его шею, гриф взлетел и вырвал Беззаботного из песка».

    После этого руководитель опять спрашивал:

    «Исполнила?» — и нужно было поднять руку, если ты считал, что она справилась со своей задачей; если же ее история казалась тебе натянутой, то руку поднимать не следовало. Девочка, давшая вариант с грифом, скорее всего была бы вынуждена покинуть круг.

    Ты можешь. Пол?

    Да. Я этим живу. Благодаря этому у меня есть дома в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе и тачка получше тех, что продаются в магазинах подержанных автомобилей. Все потому, что я могу, и, черт подери, мне не в чем оправдываться. Кое-кто пишет прозу лучше, чем я, и лучше меня понимает человеческую природу. Я это признаю. Но когда руководитель спрашивает: «Исполнил?» — очень немногие читатели поднимают руки. Они голосуют за меня… за Мизери… В конце концов это одно и то же. Ты можешь? Да. Да, я могу. Я очень многого не умею. Не умею играть в бейсбол. Не умею чинить водопроводные краны. Не умею кататься на роликовой доске, не могу взять на гитаре ни одного мало-мальски приличного аккорда. Я дважды был женат и оба раза продемонстрировал свою неспособность к семейной жизни. Но если вы хотите увлечься рассказом, если вас надо напугать, или заставить сочувствовать персонажу, или растрогать, или рассмешить, — это моя работа. Это я могу. Я могу ублажать вас сколько хотите. На это я способен. Я МОГУ.

    Его полусонные размышления были прерваны бесстыдным шепотом машинки — юнца-ковбоя.

    Да, мой друг, перед нами два факта: болтаем мы много, а бумага по-прежнему белым-бела.

    Ты можешь?

    До-Да!

    Исполнил?

    Нет. Он обманывал. В «Сыне Мизери» доктор так и не пришел. Может, все и забыли, как оно было на прошлой неделе, но каменный идол ничего не забывает. Пол покидает круг. Пожалуйста, простите. Теперь надо прополоскать. Теперь надо…
    5

    …прополоскать, — пробормотал он и соскользнул в кресле вправо. Острая боль в изуродованном колене пробудила его. Прошло меньше пяти минут. Он слышал, как Энни моет посуду. Обычно она, хлопоча по хозяйству, напевала. Сегодня она не пела; до Пола доносилось только позвякивание тарелок и шум сливаемой воды. Плохой признак. Передаем специальный прогноз погоды для обитателей округа Шелдон: сегодня до пяти часов вечера ожидается ураган. Повторяю: ожидается ураган…

    Впрочем, играть в игрушки было уже некогда. Пришло время приступать к делу. Она хочет, чтобы Мизери воскресла, причем честно. Пусть воскрешение будет нереалистичным, но оно должно произойти честно. Прежде всего ему необходимо стряхнуть начинающуюся депрессию, пока она не овладела им по-настоящему.

    Пол смотрел в окно, подперев ладонью подбородок. Теперь он окончательно проснулся, его мысль работала активно и быстро, хотя до конца он этого не сознавал. Два или три верхних слоя сознания, включавшие мысли о том, когда он в последний раз мыл голову или принесет ли Энни очередную порцию дурмана вовремя, полностью исчезли. Наверное, поверхность его мозга отлучилась в магазин за порцией копченого мяса. Органы чувств функционировали, но он не воспринимал поступающие сигналы — не видел того, что видел, не слышал того, что слышал.

    Другая часть его сознания лихорадочно вырабатывала идеи, отвергала их, соединяла друг с другом и опять отвергала комбинации. Он ощущал происходящие в нем процессы, но впрямую не контролировал их да и не желал этого. Внутри у него происходила грязная, изнурительная, черная работа.

    Он сознавал, что именно он делает: ПЫТАЕТСЯ НАЙТИ ИДЕЮ. НАЙТИ ИДЕЮ — это не совсем то же, что ОБРЕСТИ ИДЕЮ. ОБРЕСТИ ИДЕЮ — это лишь более скромный синоним понятий Я обрел вдохновение или Эврика! Заговорила моя муза!

    Идея «Быстрых автомобилей» пришла к нему в Нью-Йорке. В тот день он вышел из дома, намереваясь всего-навсего купить видеомагнитофон на 83-й улице. Он проходил мимо стоянки и обратил внимание на служителя, пытающегося взломать машину. Этого оказалось достаточно. Он понятия не имел, законно действовал тот человек или нет, но через два или три квартала ему уже не было до этого дела. Тот служитель превратился в Тони Бонасаро. Он уже знал о Тони все, не знал только его имени, которое извлек несколько позже из телефонного справочника. Половина романа уже существовала в его воображении, а вторая быстро возникала и ложилась на свое место. Ему хотелось плясать, он чувствовал себя счастливым, мало того, пьяным от счастья. К нему явилась муза, и он радовался, как радовался бы нежданному чеку, пришедшему по почте. Он отправился за видеомагнитофоном, а обрел нечто намного лучшее. Он ОБРЕЛ ИДЕЮ.

    Другой процесс — ПОИСКИ ИДЕИ — не мог идти ни в какое сравнение с ОБРЕТЕНИЕМ ИДЕИ, он не возбуждал Пола и не доставлял ему радости, но был по-своему столь же таинственным… и столь же необходимым. Поскольку когда ты работаешь над романом, работа время от времени стопорится, и ты не можешь преодолеть препятствие, если не НАЙДЕШЬ ИДЕЮ.

    Обычно в тех случаях, когда ему нужно было НАЙТИ ИДЕЮ, он надевал плащ и отправлялся на прогулку. Если ему не требовалось НАЙТИ ИДЕЮ, он брал с собой на прогулку книжку. Если не с кем поговорить во время прогулки, книга необходима. Но когда требуется НАЙТИ ИДЕЮ, скучная прогулка могла сыграть такую же роль, как химиотерапия для ракового больного.

    В середине «Быстрых автомобилей» Тони убил лейтенанта Грея, когда тот попытался надеть на него наручники во время сеанса в кинотеатре на Таймс-сквер note 16. Полу нужно было, чтобы Тони скрылся, хотя бы на некоторое время, поскольку третий акт его драмы был бы невозможен, если бы его посадили в тюрьму. В то же время Тони не мог просто исчезнуть из кинотеатра, оставив Грея (у которого в груди с левой стороны торчал кинжал), так как по меньшей мере три человека знали, что Грей отправился на встречу с Тони.

    Что делать с телом? Пол не знал, как разрешить эту проблему. Дальнейший путь был заблокирован. Начиналась игра. Беззаботный только что убил человека в кинотеатре на Таймс-сквер, и теперь ему нужно перенести, тело в машину так, чтобы никто не спросил его: «Эй, этот парень как будто мертв; это на самом деле так или он просто перебрал?» Если он вынесет тело из кинотеатра, то сможет отвезти его в Квинс и спрятать в известном ему недостроенном здании. Так что же. Поли? Ты можешь?

    Разумеется, десятисекунднސӐޠсрока не было — у него не было контракта на книгу, писал он ее по наитию, следовательно, никто не требовал сдавать рукопись в срок. Хотя срок есть всегда, спустя какое-то время автор теряет контроль над книгой, почти все писатели это знают. Если книга достаточно долго остается в заблокированном состоянии, она начинает умирать, отходить; становятся видны маленькие натяжки и литературные приемы.

    Итак, он ушел на прогулку, вроде бы ни о чем не думая, как ни о чем он вроде бы не думал сейчас. Он прошел мили три, и только тогда откуда-то из скрытых в глубине мозга мастерских пришло послание: А если поджечь кинотеатр?

    Эта идея, похоже, могла сработать. Пол не ощутил счастливого головокружения, не ощутил прилива истинного вдохновения; он казался самому себе столяром, который выбирает подходящий для работы кусок дерева.

    Что, если Тони подожжет соседнее сиденье? Обивка кресел в кинотеатрах всегда изодрана. Будет много дыма. Он останется на месте до последнего, потом подхватит Грея и потащит наружу, как будто тот всего лишь наглотался дыма и потерял сознание. Что скажешь?

    Он сказал бы, что это подходящий вариант. Не блестящий, конечно, и кое-какие детали еще стоит как следует обдумать, но в целом вариант нормальный. Можно продолжать работу.

    Ему никогда прежде не приходилось НАХОДИТЬ ИДЕЮ, чтобы начать работу, но интуиция подсказывала, что НАЙТИ ИДЕЮ и начать книгу возможно.

    Он неподвижно сидел в своем кресле, опершись подбородком на ладонь, и смотрел в сторону сарая. Если бы он мог ходить, то отправился бы в поле. А сейчас сидел едва ли не в прострации и ждал чего-то; он почти не отдавал себе отчета в происходящем вокруг и сознавал только, что его фантазия воздвигает здания вымысла, критически оценивает, видит их никчемность и разрушает в мгновение ока. Прошло десять минут. Пятнадцать. Теперь Энни пылесосила в гостиной (и по-прежнему не напевала). Он слышал звук пылесоса, но не сознавал, что слышит: этот звук входил в голову и выходил оттуда, не оставляя следа, он проносился мимо, как вода в горном ручье.

    Наконец из его глубинной мастерской пришел сигнал — он всегда приходит. Чернорабочие трудятся там не покладая рук, и завидовать им не приходится.

    Пол не шевелился; он уже почти НАШЕЛ ИДЕЮ. Сознание его пробудилось — ДА ВЕДЬ ВРАЧ ТАМ, ВНУТРИ — и подхватило идею, как письмо, брошенное в почтовую щель на входной двери и упавшее на пол. Он начал рассматривать идею и почти отверг ее (кажется, из глубинных мастерских послышался стон), обдумал еще раз и решил, что в общем ее можно сохранить.

    Вторая вспышка, ярче первой.

    Теперь Пол энергично барабанил пальцами по подоконнику.

    Около одиннадцати часов он начал печатать. Сначала дело продвигалось медленно — несколько щелчков, затем тишина, секунд пятнадцать, может быть. Похоже на то, как выглядит с самолета архипелаг — цепочка островков, далеко отстоящих друг от друга и разделенных широкими голубыми участками.

    Мало-помалу интервалы становились короче, а периоды непрерывного стука клавиш — на привычной электрической машинке этот треск звучал бы привлекательно, но тяжелый стук клавиш «Ройала» казался отталкивающим — повторялись все чаще.

    Но Пол не обращал внимания, что у машинки голос Дакки Дэддлса. К концу первой страницы он разошелся. К концу второй полностью набрал обороты.

    Спустя какое-то время Энни выключила пылесос и встала в дверях спальни, наблюдая за ним. Он понятия не имел, что она рядом. Он, собственно говоря, не имел понятия, где находится сам. Он наконец-то вырвался отсюда. Он был на кладбище в Литтл-Данторпе, вдыхал влажный ночной воздух, чувствовал запах мха, земли и тумана, слышал, как часы на колокольне пресвитерианской церкви пробили два, и подробно описал их бой. Когда работа удавалась, он видел сцену между строк. Сейчас он видел.

    Энни довольно долго смотрела на него; она не улыбалась, не двигалась, но что-то в ее облике говорило об удовлетворении. Потом она ушла, тяжело ступая по полу, но и шагов ее Пол не услышал.

    Он работал до трех часов, а в восемь попросил Энни снова посадить его в кресло. После этого он писал еще три часа, хотя в десять боль напомнила о себе всерьез. Энни пришла в одиннадцать. Он попросил еще пятнадцать минут.

    — Нет, Пол, хватит. Вы бледны как мел.

    Она уложила его в постель, и через три минуты он уже спал. Впервые с тех пор, как серое облако покинуло его, он проспал всю ночь, и впервые спал без сновидений.

    Сновидения приходили к нему наяву.
    6

    Пол Шелдон


    ВОЗВРАЩЕНИЕ МИЗЕРИ


    Для Энни Уилкс


    ГЛАВА 1


    В первую минуту Джеффри Оллибертон, на догадался, кто тот старик, стоящий в дверях; не догадался не только потому, что звонок вывел его из глубокой прострации.

    В дерева, как он. полагал, плохо то, что жителей в ней слишком мало, чтобы на знать кого-то вовсе, и слишком много, чтобы узнавать всех с первого взгляда.

    Иногда приходится довольствоваться тем, что удается уловить семейное сходство, причем нельзя полностью исключить, что перед тобой плод прелюбодеяния. Подобные трудности можно преодолеть, даже если чувствуешь себя не совсем ловко, разговаривая с человеком, чье имя ты должен, знать и все-таки не можешь вспомнить. Трудности воистину космического масштаба начинаются тогда, когда перед тобой два вроде бы знакомых человека и ты должен, представить их друг Другу.

    — Надеюсь, я не обеспокоил вас, сэ-эр, — произнес посетитель, теребя в руках дешевую полотняную шляпу. Джеффри осветил фонарем его морщинистое, желтое лицо и увидел на нем следы тревоги, даже, скорее, страха.

    — Просто я не хотел идти к доктору Букингсу и, конечно, не хотел беспокоить его милость. По крайней мере пока не повидаю вас, если вы понимаете, что я хочу сказать, сэ-эр.

    Джеффри не понимал.

    Зато он, наконец понял другое — кто его поздний гость.

    Тот сам помог Джеффри, упомянув преподобного доктора Букингса, священника англиканской церкви. Три дня назад доктор Букингс совершил над Мизери прощальный обряд на кладбище, располагавшемся за домом пастора, и этот тип там был, хотя и старался держаться на заднем плане, где его было нелегко заметить.

    Его фамилия Колтер. Он, один, из служителей церкви.

    Если уж быть до конца откровенным, он, могильщик.

    — Здравствуйте, Колтер, — сказал Джеффри. — Чем могу быть полезен.?

    — Звуки, понимаете, сэ-эр, — неуверенно заговорил Колтер.

    — На кладбище звуки.

    Ее милость не уснула спокойно, как полага-ается, вот что, и я боюсь…

    Эти слова как будто ударили Джеффри в солнечное сплетение. Он, вдохнул, и обжигающая боль пронзила ребра, туго перевязанные доктором Шайнбоуном.

    Шайнбоун, говорил, что после ночи, проведенной на холодней земле под дождем, Джеффри почти наверняка заболеет воспалением легких, ид прошло уже трое суток, а температура ни поднималась и кашель не начинался. Джеффри знал, что не заболеет — Бог не допустит, чтобы виновный отделался так легко. Он, верил, что Бог осудит его на долгие, долгие годы воспоминаний об утраченной возлюбленной.

    — Вы в порядке, сэ-эр? — спросил Колтер. — Я слышал, вы в ту ночь пострада-али? — Он, запнулся. — Ну, когда она умерла.

    — У меня все нормально, — медленно отозвался Джеффри. — Колтер, вы говорите, что слышали какие-то звуки… Вы, наверное, просто вообразили, что слышали их.

    Колтер казался ошарашенным.

    — Вообрази-ил? Сэ-эр! Может, вы мне еще скажете, что в Господа Иисуса не верите и в жизнь вечную? Разве вы не помните, как Дункан, Фромсли видел старика Паттерсона через два дня после того, как его похоронили, и старик светился, как болотный огонек?

    Скорее всего, подумал Джеффри, это и был болотный огонек плюс пар из бутылки Дункана Фромсли.

    — А еще полгорода видело того монаха-паписта, который разгуливает по стенам Риджхит-мэнора. Из Ло-ондона, прах его побери, и то две дамы приехали — из Психи-ического общества — на него посмотреть!

    Джеффри понял, о каких дамах говорит Колтер. Две стареющие истерички, наверняка страдающие от резких перепадов настроения, обе какие-то изломанные, как силуэты в детских книжках «Нарисуй и назови».

    — Привидения существуют, как и мы с вами, сэ-эр, — серьезно продолжал Колтер. — И пусть бы они там и были, ничего, но там звуки такие жуткие, зловещие, знаете ли, и я теперь даже не хочу проходить мимо кладбища, а завтра мне надо рыть могилу для малыша Ройдманов. Вот так-то.

    Джеффри взмолился про себя, чтобы Господь ниспослал ему терпение, так как желание наорать на этого глупого могильщика стало почти непреодолимым. Только что он, мирно дремал у камина, открытая книжка лежала у него на коленях, и тут явился этот Колтер, разбудил его… и теперь он, просыпался, и с каждой секундой усиливалась тупая боль от сознания того, что его любимой уже нет на свете. Она уже три дня в могиле… Скоро пройдет неделя… потом месяц… год… десять лет.

    Горе, думал он., подобно скале на берегу океана. Сон. — как прилив, он, приносит облегчение.

    А когда пробуждаешься, наступает отлив, скала снова показывается над водой, неотвратимо реальная, она будет здесь вечно, если только Богу не будет угодно смыть ее.

    А этот дурак посмел явиться сюда и завести пустой разговор о привидениях!

    Но Колтер выглядел таким напуганным, что Джеффри сдержался.

    — Мы очень любили мисс Мизери, то есть ее милость, — тихо проговорил он-.

    — Да, сэ-эр, так оно и было, — с жаром подтвердил Колтер, переложил шляпу в левую руку, а правой достал из кармана внушительных размеров красный носовой платок и оглушительно высморкался. Глаза его увлажнились.

    — Мы все очень скорбим о ней. — Джеффри засунул руку под рубашку и принялся теребить бинты.

    — О да, сэ-эр, и мы скорби-им. — Колтер говорил в платок, но Джеффри видел его глаза. Его гость действительно плакал, плакал всерьез, и поэтому Джеффри отбросил свое эгоистическое раздражение. — О, сэ-эр, она была хорошей госпожой! Удивительная она была госпожа, и прямо жутко смотреть, как убивается его милость…

    — Да, она была хорошая, — мягко согласился Джеффри и почувствовал, что у него самого слезы подступают к глазам — как будто дождь собирается в славный летний день. — Знаете, Колтер, когда хороший человек от нас уходит, когда уходит особенно дорогой для нас человек, «ям бывает трудно смириться с его уходом. Вот мы и воображаем, что этот человек все еще с нами. Вы понимаете, о чем я говорю?

    — О да, сэ-эр! — воскликнул Колтер. — Но эти звуки, сэ-эр! Вы бы их слышали!

    — Так что это за звуки? — терпеливо спросил Джеффри.

    Он, полагал, что звуки, о которых говорит Колтер, — это не более чем вой ветра, усиленный воображением, или же бормотание барсука на берегу речки, протекающей неподалеку от кладбища. Он, совершенно не был готов услышать ответ Колтера:

    — Кто-то царапался, сэ-эр!

    Похоже на то, что она там живая и хочет выбраться оттуда в мир живых, очень похоже, сэ-эр!


    ГЛАВА 2


    Пятнадцать минут спустя Джеффри в одиночестве подошел к обеденному столу. Он, раскачивался, словно моряк на палубе корабля в штормовую ночь.

    Он, в самом деле чувствовал, как почва уходит у него из-под ног.

    Он, мог бы поверить, что лихорадка, которую столь безоговорочно предрекал ему доктор Шайнбоун, наконец его настигла, но щеки раскраснелись и лоб приобрел восковой оттенок вовсе не от лихорадки, и ни из-за лихорадки руки его дрожали так, что он, едва ни выронил графин, с бренди. Если есть возможность — малейшая возможность, — что дикая мысль, поселившаяся в его голове после визита Колтера, окажется правдой, тогда он, не имеет права терять время.

    Однако он, чувствовал, что если немедленно не выпьет, то упадет в обморок.

    Джеффри Оллибертон, в первый и последний раз в жизни совершил абсолютно не характерный для него поступок: поднес графин, к губам и сделал несколько глотков из горлышка.

    Затем он, отошел от стола и прошептал:

    — Надо проверить. Небом клянусь, надо проверить.

    И если в результате экспедиции на кладбище выяснится, что все эти звуки слышались только в воображении того дурака-гробокопателя, я отрежу ему уши и повешу их на цепочку часов, сколько бы он, ни говорил, как любил Мизери.


    ГЛАВА 3


    Он, задержался лишь на мгновение «я нижнем этаже, чтобы накинуть на себя первое, что попалось под руку, — темно-коричневый фрак, — затем запряг пони по имени Мэри в повозку и отправился « — а кладбище. Небо было залито бледным зловещим светом луны, находившейся в фазе третьей четверти.

    Он, изо всех сил нахлестывал Мэри кнутом, и фалды фрака развевались позади. Старушке Мэри вовсе не улыбалось увеличивать скорость, а Джеффри не нравилась усиливающаяся боль в боку и ключице…

    Впрочем, с этой болью он, ничего не мог поделать.

    Кто-то царапался, сэ-эр! Похоже на то, что она там живая и хочет выбраться оттуда в мир живых, очень похоже, сэ-эр!

    Сами по себе эти слова еще не внушили бы ему чувства, близкого к ужасу, но он, припомнил, как приехал в Колторп-мэнор на следующий день после смерти Мизери. Они с Йеном переглянулись, и Йен, попытался улыбнуться, хотя в глазах его стояли слезы.

    — Было бы легче смириться, — сказал тогда Йен., — если бы она была похожа на мертвую. Я понимаю, это звучит как…

    — Глупости, — ответил ему Джеффри и попытался улыбнуться. — Похоронная служба постаралась, косметологи…

    — Косметологи!

    — воскликнул Йен., и Джеффри в первый раз осознал, что его друг находится на грани безумия. — Косметологи! Бред! Никаких косметологов не было, и не позволю я косметологам прикоснуться к моей любимой Мизери!

    Чтобы они раскрашивали ее как куклу!

    — Йен, друг мой! Не надо так… — Он, хотел похлопать Йена по плечу, но вместо этого обнял его. И они оба расплакались на плече друг у друга, как два измученных ребенка. В соседней комнате разревелся сын. Мизери (мальчик жил на свете уже почти сутки, но все еще не имел имени). Миссис Рэмедж, повинуясь велению своего доброго сердца, запела над ним колыбельную песню, хотя голос ее дрожал от подступивших слез.

    Тогда Джеффри очень беспокоился за состояние рассудка Йена и обращал внимание не на его слова, а на то, как он, их произносит, и только теперь, изо всех сил нахлестывая Мэри на пути в Литтл-Данторп, отбрасывая мысли об утрате, он, припомнил, что говорил Йен, и размышлял о рассказе Колтера.

    Если бы она была похожа на мертвую. Если бы она была похожа на мертвую. Вот так. старик.

    И это еще не все.

    В тот день, уже под вечер, когда жители деревни потянулись к Колторп-Хиллу, чтобы выразить сочувствие скорбящему господину, вернулся Шайнбоун.

    Выглядел он. неважно, очень устал; и неудивительно — ведь этот человек утверждал, что ему пожимал руку Веллингтон, тот самый Железный Герцог, в те времена, когда он (Шайнбоун, а не Веллингтон.) был ребенком.

    Джеффри считал, что в рассказе о Веллингтоне есть преувеличения, но Шинни (так они с Йеном когда-то «называли доктора) лечил его еще в детстве и уже тогда — даже тогда — казался ему очень старым.

    Он., Джеффри, сумел сохранить мальчишеский взгляд на мир, когда всякий, кому больше двадцати пяти, воспринимается как пожилой, и полагал, что Шинни должно быть не меньше семидесяти пяти.

    Он, стар… провел на ногах за тяжелой работой целые сутки… Не мог ли старый, смертельно усталый человек допустить ошибку?

    Ужасную, невообразимую ошибку.

    Именно эта мысль, а не какая-либо другая выгнала его из дома в холодную ветреную ночь, и он, мчался теперь в Литтл-Данторп при неверном свете луны, выглядывающей из-за туч.

    Неужели он, мог совершить такую ошибку? Какая-то часть его натуры, малодушная, трусливая часть, та, что скорее согласилась бы навсегда потерять Мизери, чем обдумывать последствия подобной ошибки, твердила, что это невозможно. Но когда пришел Шинни…

    Джеффри сидел тогда рядом с Йеном, и Йен, предавался бессвязным воспоминаниям о том, как они вместе вызволяли Мизери из дворцовой темницы сумасшедшего французского виконта Леру, как Мизери отвлекла тогда внимание одного из стороживших ее слуг виконта тем, что в нужный момент высунула из копны сена обольстительно обнаженную ногу и помахала ею. И сам Джеффри, охваченный глубокой печалью, вспоминал тот эпизод, а сейчас он, ругал себя за то, что настолько отдался своей печали, что едва замечал (как, надо полагать, и Йен.) присутствие Шинни.

    А ведь Шинни, кажется, был чересчур рассеян., как будто его грызла какая-то забота. Только ли в усталости дело, или Шинни терзало что-то… какое-то подозрение?..

    Нет, конечно же нет, нервно возразил он себе.

    Повозка мчалась к Колторп-Хиллу.

    Усадьба не была освещена, но — слава Богу!

    — в домике миссис Рэмедж горел свет.

    — Давай, Мэри!

    — крикнул Джеффри и хлестнул пони кнутом. — Уже близко. Там передохнешь.

    Нет, конечно, нет. это не то, о чем ты думаешь!

    Но Шинни как будто весьма небрежно осматривал сломанные ребра и ключицу Джеффри, и Йену он, едва сказал пару слов, хотя горе Йена было очевидно, и он, слишком часто плакал без видимого повода.

    Шинни почти не разговаривал с Йенам после единственного визита, которого, безусловно, требовали правила приличия, когда он, тихо спросил:

    — А она?.

    — Да, в гостиной, — проговорил Йен.. — Моя бедняжка лежит в гостиной.

    Шинни, поцелуйте ее за меня и скажите, что скоро я вновь буду с ней!

    После этого Йен, опять разрыдался, а Шинни едва слышно пробормотал что-то о соболезновании и пошел в гостиную.

    Теперь Джеффри казалось, что старый костоправ проторчал там довольно долго…

    А может быть, память и обманывала его. Но вышел он, оттуда чуть ли не веселым, и здесь память не подводила Джеффри, он, был в этом уверен., слишком уж неуместным было выражение лица врача в доме, где царило горе утраты, в комнате, где миссис Рэмедж уже повесила траурные шторы.

    Джеффри вышел тогда со стариком в кухни и неуверенно заговорил с ним. Он, попросил его выписать Йену снотворное, так как Йен, выглядел совсем больным.

    И Шинни почему-то показался ему совершенно обескураженным.

    — Вовсе не похоже на мисс Ивлин, — Хайд, — сказал он.. — В этом я убедился.

    Он, вышел из дома и направился к своей коляске, даже не удостоив Джеффри ответом.

    Джеффри вернулся в комнату и тут же выбросил из головы непонятную реплику доктора, объяснив себе его страшное поведение старостью, усталостью и горем об усопшей. Его мысли вернулись к Йену. Он, подумал: поскольку снотворного не будет, придется лить Йену в глотку виски до тех пор, пока бедняга не отключится.

    Пропустил мимо ушей… забыл…

    До сегодняшнего вечера. Вовсе не похоже на мисс Ивлин-Хайд. В этом я убедился.

    В чем?

    Джеффри не знал, «о «намеревался выяснять, даже подвергая серьезному испытанию собственный рассудок, — он, понимал, какую цену, возможно, придется заплатить за истину.


    ГЛАВА 4


    Когда Джеффри постучал в дверь домика миссис Рэмедж, она еще на ложилась, хотя обычно в это время давно уже спала. После смерти Мизери миссис Рэмедж отправлялась спать с каждым днем все позже.

    Она, разумеется, не могла положить конец беспокойным метаниям в постели, но по крайней мере в ее силах было оттянуть начало мучений.

    Конечно, она была самой практичной и уравновешенной женщиной на свете, и тем не менее, услышав внезапный резкий стук в дверь, непроизвольно вскрикнула и облилась горячим молоком, которое как раз наливала в чашку. В последнее время она постоянно была на взводе, могла расплакаться в любой момент.

    Причиной тому было не горе, хотя горе практически уничтожило ее. Причина таилась в странном ощущении тревоги, непонятном ощущении, подобного которому она никогда не испытывала прежде.

    Временами ей казалось, что ее измученный, погруженный в печаль ум не в силах ухватить какие-то мысли, которые витают поблизости, и это к лучшему, так как сформулировать их для себя было бы слишком страшно.

    — Кого там принесло в десять часов? — закричала она. — Эй, вы, благодарить вас не стану, я здорово обожглась из-за вас!

    — Миссис Рэмедж, это Джеффри! Джеффри Оллибертон,!

    Ради Бога, откройте!

    От неожиданности миссис Рэмедж открыла рот. Уже почти у двери она сообразила, что на ней ночная рубашка и чепец. Однако ей никогда не приходилось слышать, чтобы Джеффри так кричал, и если бы ей сказали, что он, на такое способен, она бы не поверила. Если и есть во всей Англии человек с более твердым характером, чем у ее обожаемого Господина, так это Джеффри — и все же именно Джеффри кричал сейчас, как женщина, у которой вот-вот начнется истерический припадок.

    — Минутку, мистер Джеффри! Я не одета!

    — К черту! — проорал Джеффри.

    — Да наплевать мне! Откройте! Миссис Рэмедж, открывайте, ради Христа!

    Она еще секунду поколебалась, потом отодвинула засов и распахнула дверь. Вид Джеффри прямо-таки ошеломил ее, и она почувствовала, как где-то в глубине рассудка с глухим стуком вновь зашевелились черные мысли.

    Джеффри переступил порог как-то боком, словно у него был искривлен позвоночник. Правую ладонь он прижимал к левому боку.

    Волосы его спутались. Темно-карие глаза казались потухшими угольками на белом лице. Обычно Джеффри Оллибертон одевался тщательно, можно сказать, щегольски, но на сей раз выглядел весьма странно. На нем был старый потертый фрак.

    Пояс сбился набок, воротник белой рубашки был расстегнут, а штаны из грубого сержа note 17 скорее подошли бы не первому богачу Литтл-Данторпа, а бездомному бродяге.

    На ногах у него были стоптанные шлепанцы.

    Одеяние самой миссис Рэмедж — длинная ночная рубашка и ночной чепчик, отделанный шелковыми лентами, из-под которого небрежно выбивались растрепанные локоны, напоминая бахрому абажура, — тоже едва ли годилось для придворного бала, и тем не менее экономка, открыв рот, воззрилась на Джеффри.

    Совершенно очевидно, что он снова повредил ребра, переломанные трое суток назад во время поездки за доктором, но глаза его сверкали не только от боли.

    В них светился едва сдерживаемый ужас.

    — Мистер Джеффри! Да что же…

    — Нет!

    — хрипло рявкнул он.

    — Не надо ни о чем спрашивать.

    Сначала ответьте на мой вопрос.

    — Какой вопрос?

    Теперь она по-настоящему перепугалась, и ее левая ладонь, прижатая к пышной груди, сжалась в кулак.

    — Вам что-нибудь говорит имя мисс Ивлин-Хайд?

    Внезапно она поняла, откуда взялось ощущение тревоги, не покидавшее ее с субботнего вечера. Эта чудовищная мысль уже возникала в какой-то части ее сознания и была подавлена.

    Ей не требовалось объяснений. Было произнесено имя несчастной мисс Шарлотты Ивлин-Хайд из Сторпингон-Феркилла, деревушки, расположенной к западу от Литтл-Данторпа, и этого было достаточно, чтобы из ее груди вырвался крик:

    — Святые угодники!

    Господи Иисусе! Неужели ее похоронили живой? Неужели ее похоронили живой?

    Неужели мою дорогую Мизери похоронили заживо?

    Прежде чем Джеффри успел ответить, со старой доброй миссис Рэмеду случилось то, чего на случалось ни разу за всю ее жизнь: ока упала в обморок.


    ГЛАВА 5


    Джеффри ни мог терять время на поиски нюхательной соли. Да и вряд ли миссис Рэмедж, старый, закаленный в боях ветеран, держала у себя в доме такие вещи. Зато под раковиной он. нашел тряпку, слабо пахнущую нашатырем. Ок, не ограничился тем, что дал миссис Рэмедж понюхать ее, а буквально прижал тряпку к ее лицу.

    Слова Колтера открыли перед ним пусть маловероятную, «о все равно ужасающую возможность, так что времени на размышления не было.

    Миссис Рэмедж дернулась, вскрикнула и открыла глаза. Мгновение она непонимающе и удивленно смотрела на него, затем подняла голову и села.

    — Нет, — сказала она. — Нет, мистер Джеффри, пожалуйста, скажите, что вы не это имели в виду.

    — Не знаю, верно это или нет, — ответил он..

    — Но мы должны немедленно пойти туда и убедиться. Немедленно, миссис Рэмедж.

    Если придется копать, я не смогу справиться один….

    Она с ужасом смотрела на него, прижимая пальцы к губам с такой силой, что ногти побелели.

    — Вы могли бы мне помочь, если понадобится?

    Мне просто больше не к кому обратиться.

    — Господин., — пробормотала она, — Мой Господин, мистер Йен….

    — ..ничего не должен, знать, пока мы что-нибудь не выясним!

    — перебил ее Джеффри. — Он, вообще ничего не узнает, если Господь будет милостив.

    Он, не решился облечь в слова свою подспудную надежду, почти столь же жуткую, как и его страхи. Если Господь действительно милостив. Йену станет известно все о событиях этой ночи… когда его жена, его единственная любовь вернется к нему, восстав из мертвых подобно Лазарю.

    — Ох, это ужасно… ужасно!

    — тихо произнесла миссис Рэмедж, и голос ее дрожал.

    Придерживаясь за стол, она сумела подняться на ноги и теперь, пошатываясь, стояла перед ним. Из-под оборок чепчика торчали пряди волос.

    — С вами все в порядке? — участливо спросил Джеффри. — Если нет, я один, постараюсь сделать все возможное.

    Ока глубоко лихорадочно вздохнула, затем повернулась и сделала шаг в сторону буфетной.

    — В сарае есть пара лопат, — сказала ока. — И еще, кажется, мотыга. Положите их в повозку.

    У меня в буфетной есть полбутылки джина. К этой бутылке никто не прикасался пять лет, с тех пор как Билл умер вечером в День жатвы note 18. Я сделаю глоток и выйду к вам, мистер Джеффри — Вы храбрая женщина, миссис Рэмедж. Только побыстрее.

    — Не беспокойтесь за меня, — сказала она и взяла бутылку.

    Рука ее дрожала, но только чуть-чуть. Пыли на бутылке не было — даже в буфетной ничто не могло укрыться от не терпящей пыли и неутомимой миссис Рэмедж, — и только ярлык сильно пожелтел. — Поторопитесь сами.

    Она всю жизнь не переносила спиртного, и желудок ее готов был отторгнуть джин, до тошноты отдающий можжевельником. Она заставила напиток не выплеснуться наружу. Он, ей еще понадобится.

    Облака по-прежнему плыли с востока на запад, на черном небе вырисовывались еще более черные тени, луна опускалась к горизонту, а повозка Джеффри мчалась по направлению к кладбищу.

    Правила теперь миссис Рэмедж; она нахлестывала кнутом ничего не понимающую Мэри, которая сказала бы — если бы только лошади умели говорить, — что все происходящее в этот вечер не правильно и в столь поздний час ей полагается мирно блаженствовать в теплом стойле. Две лопаты и мотыга позвякивали сзади, и миссис Рэмедж пришло в голову, что они с мистером Джеффри на кого угодно нагнали бы страху, так как похожи на гробокопателей из книг мистера Диккенса… Или это мистер Джеффри похож на гробокопателя, мчащегося на кладбище в повозке, которой правит призрак, одетый в белое, — она не стала тратить время на переодевание, и подол ночной рубашки колыхался вокруг ее пухлых щиколоток, а ветер трепал оборки чепчика.

    Вот и церковь. Миссис Рэмедж направила Мэри на объездную дорогу, ведущую к кладбищу.

    Зловещий свист ветра возле ската крыши заставил ее вздрогнуть. Она успела подумать: с чего бы это даже такое благословенное место, как церковь, становится таким страшным с наступлением темноты, и поняла, что пугает ее вовсе не церковь, а цель их поездки.

    Когда ока пришла в себя после обморока, то прежде всего подумала о том, что им должен, помочь Господин, — ведь он, прошел огонь и воду, не ведая колебаний. Потом ока отбросила эту мысль как абсурдную.

    Нельзя сомневаться в мужестве Господина, но опасность угрожала бы его рассудку.

    Ей не понадобились разъяснения мистера Джеффри; она все поняла, вспомнив о мисс Ивлин-Хайд.

    Она сообразила, что ни мистера Джеффри, ни Господина на было в Литтл-Данторпе почти полгода назад, когда это случилось.

    Тогда была весна.

    Мизери вступила в среднюю, самую приятную фазу беременности, когда утренние недомогания остались позади, а раздутый живот и связанные с ним неудобства еще впереди. Она охотно отослала мужчин, на неделю в Донкастер, в Оук-холл, чтобы они поохотились на куропаток, поиграли в карты, в футбол, да и вообще одному Богу известно, какие глупости доставляют удовольствие мужчинам. Господин, еще сомневался, стоит ли ехать, но Мизери заверила его, что с ней все будет хорошо, и почти что вытолкала из дома. Миссис Рэмедж вовсе на сомневалась, что с Мизери все будет хорошо. Но всякий раз, когда Господин, и мистер Джеффри уезжали в Донкастер, она беспокоилась, как бы одного из них — а то и обоих — не внесли потом в дом вперед ногами.

    Оук-холл был наследственным владением Альберта Фоссингтона, школьного товарища Джеффри и Йена. Миссис Рэмедж была твердо убеждена, что Берти Фоссингтон, не в себе. Года три назад он, съел своего любимого пони, когда тот сломал две ноги и его пришлось зарезать. Съел из любви к нему, по его собственным словам. «Меня научили этому негры в Кейптауне. Славных парней знавал я там. Палки одними губами удерживали. Здорово, а? По-моему, они могли положить на нижнюю губу двенадцатитомное собрание морских навигационных карт, ха-ха! Они мне сказали, что человек должен, съесть того, кого любит. Есть в этом что-то мрачно-поэтическое, а?»

    Несмотря на странности в поведении Берти, мистер Джеффри и Господин, любили его (Не означает ли это, что они должны его съесть, когда он, умрет? — спросила однажды миссис Рэмедж, вернувшись из дома Фоссингтона; в тот раз он, попытался использовать для игры в крокет кошку и чуть не проломил бедному созданию череп) и провели весной в Оук-холле почти десять дней.

    Через день или два после их отъезда мисс Шарлотта Ивлин-Хайд из Сторпингон, — Феркилла была найдена мертвой на заднем дворе своей усадьбы Березовая Бухта. Возле ее руки лежал букетик свежесорванных цветов.

    Местный врач по фамилии Биллфорд имел репутацию знающего специалиста, и тем ни менее пригласил для консультации старого доктора Шайнбоуна. Несмотря на молодость — девушке было всего восемнадцать лет — и цветущее здоровье усопшей, Биллфорд вынес заключение о том, что причиной смерти явился сердечный приступ. Сам Биллфорд недоумевал по этому поводу.

    Чувствовалось, что во всей этой истории есть что-то странное. Старик Шинни тоже был явно озадачен, однако в конце концов подтвердил диагноз.

    Большинство жителей деревни приняли предложенное объяснение: у девушки от рождения было больное сердце, так бывает редко, но почти каждый обитатель Сторпингон-Феркилла мог припомнить один или два подобных примера. Наверное, это единодушие и спасло Биллфорда от потери практики (если не от виселицы) после ужасной развязки. Абсолютно все были удивлены смертью девушки, но никому не пришло в голову, что она, возможно, вовсе не умирала Через четыре дня после похорон, миссис Соме, придя на кладбище, чтобы положить цветы на могилу мужа, скончавшегося прошлой зимой, увидела, что на земле лежит нечто белое.

    Предмет был слишком велик для цветочного лепестка, поэтому пожилая дама решила, что перед ней какая-то мертвая птица.

    Приблизившись к белому предмету, она заметила, что он, не просто лежит на земле, а торчит из нее. Робея, Она подошла еще ближе и поняла, что из свежей могилы высунулась человеческая рука. Скрюченные пальцы застыли в чудовищном жесте, выражающем мольбу.

    Все пальцы за исключением большого были окровавлены и стерты до костей.

    Миссис Соме опрометью бросилась с кладбища, добежала до главной улицы Сторпинга — одолев бегом примерно милю с четвертью — и рассказала об увиденном парикмахеру, который одновременно исполнял обязанности местного констебля, после чего упала в обморок. В тот же день она слегла и не поднималась с постели почти месяц. И никто из жителей деревни не упрекнул ее в притворстве.

    Естественно, тело несчастной мисс Ивлин. — Хайд было извлечено из могилы. Подъезжая вместе с Джеффри Оллибертоном к англиканскому кладбищу, миссис Рэмедж корила себя за то, что в свое время наслушалась рассказов об эксгумации — слишком они были страшными.

    Доктор Биллфорд, потрясенный до глубины души, констатировал каталепсию. По всей видимости, бедная девушка впала в некий транс, подобный тому, какой могут произвольно вызывать у себя индийские факиры, чтобы затем лежать по несколько суток под землей или втыкать в тело иглы. Транс мисс Ивлин. — Хайд продолжался от сорока восьми до шестидесяти часов, во всяком случае, достаточно долго, так как очнулась она не на лужайке, где собирала цветы, а под слоем земли в гробу.

    Девушка эта отчаянно сражалась за жизнь, и миссис Рэмедж подумала, входя на кладбище, окутанное легким облаком тумана, в котором покосившиеся надгробия казались торчащими из моря утесами, что запредельное мужество несчастной вместо почтения вызывает лишь еще больший ужас.

    Та девушка была помолвлена. В ее левой руке — из-под свежевскопанной земли на кладбище выбралась правая — было зажато обручальное кольцо с алмазом. Этим кольцом она вспорола атласную обивку гроба, и одному Богу известно, сколько часов ей понадобилось на то, чтобы процарапать кольцом деревянную крышку.

    После этого она, по всей вероятности, продолжала резать кольцом стенки гроба, а правую руку пыталась выпростать на поверхность. Усилий оказалось недостаточно, воздуха не хватало.

    Когда девушку вытащили из могилы, лицо ее было темно-багровым, а налившиеся кровью выпученные глаза хранили выражение предельного ужаса.

    Часы на колокольне пробили двенадцать; в этот час, как миссис Рэмедж слышала когда-то от матери, приоткрывается дверь между жизнью и смертью и мертвые могут возвращаться.

    С каждым шагом ее панический страх не убывал, а, наоборот, увеличивался, и она с огромным трудом заставила себя не закричать и не убежать прочь; она понимала, что если сейчас побежит, то будет бежать не останавливаясь, пока не рухнет замертво.

    Дура, трусливая дура! — выругала она себя и добавила: Дура, трусиха, эгоистка! Не о страхах своих ты должна сейчас думать, а о Господине!

    О.

    Господин… Если только возможно. чтобы Госпожа… Ox нет же; даже думать о таких вещах — безумие. Слишком поздно, поздно, поздно.

    Джеффри подвел ее к могиле Мизери, и оба они замерли как загипнотизированные. На камне было написано: ЛЕДИ КОЛТОРП. Дальше шли даты рождения и смерти и еще всего лишь три слова: ЕЕ ВСЕ ЛЮБИЛИ.

    Миссис Рэмедж как будто очнулась после глубокого обморока.

    Она посмотрела «я Джеффри и сказала:

    — Вы ни принесли лопаты.

    — Да.

    Еще рано, — ответил он, распростерся на земле и приник к «ей ухом.

    На могиле между развороченных лопатами комьев уже «начинали пробиваться первые ростки молодой травы.

    Миссис Рэмедж держала в руке фонарь, и Скачала при его свете увидела «а лице Джеффри то же выражение, что и в минуту его появления на пороге ее дома, — выражение смертельного ужаса. Но затем его выражение стало меняться — к ужасу начала примешиваться едва ли не безумная надежда.

    Он, взглянул вверх, на миссис Рэмедж. Глаза его были выпучены, губы шевелились.

    — Я верю: она жива, — едва слышно прошептал он.. — О, миссис Рэмедж…

    Внезапно он, перевернулся на живот и закричал прямо в землю — при иных обстоятельствах это было бы смешно:

    — Мизери! МИЗЕРИ! МЫ ЗДЕСЬ! МЫ ЗНАЕМ! ДЕРЖИСЬ! ДЕРЖИСЬ, РОДНАЯ!

    Через секунду он, уже мчался к повозке, где лежали лопаты и мотыга. Из-под его ног летели комья земли.

    Колени миссис Рэмедж подогнулись, и она рухнула на землю, снова на грани обморока. Голова ее как будто случайно повернулась так, что ухо припало к земле; ей приходилось видеть, как мальчишки точно так же припадают ухом к рельсам, стараясь расслышать звук приближающегося поезда. И она услышала — услышала, как кто-то тихо скребется под землей, словно зверек роет себе нору. Но на самом деле это просто пальцы беспомощно барабанили по деревянной крышке.

    Она сделала судорожный вдох, и ее остановившееся сердце как будто забилось вновь. Она закричала:

    — МЫ ИДЕМ, ГОСПОЖА! ХВАЛА БОГУ, ХВАЛА МИЛОСТИВОМУ ИИСУСУ, МЫ УСПЕЛИ — МЫ ИДЕМ К ВАМ!

    Дрожащими пальцами о» — а принялась копать землю и, хотя Джеффри вернулся очень быстро, успела выкопать ямку глубиной примерно в восемь дюймов.
    7

    Когда Энни вошла в комнату, он написал уже девять страниц седьмой главы; Джеффри и миссис Рэмедж вытащили Мизери из могилы, но та не узнавала их и не помнила самое себя. На этот раз Пол услышал ее шаги и перестал печатать, испытывая сожаление оттого, что его выдернули из сказки.

    Она держала в руке первые шесть глав, прочитав их меньше чем за двадцать минут. Примерно час назад она забрала у него двадцать одну страницу. Он внимательно посмотрел на нее и рассеянно отметил, что она слегка побледнела.

    — Ну как? — спросил он. — Это честно?

    — Да, — ответила она небрежно, словно говорила о чем-то давно решенном. Пол предположил, что на этот вопрос она себе действительно ответила давно. — Это честно. И это прекрасно. Очень интересно. Но это еще и ужасно! Не похоже на другие книги о Мизери. Эта бедная девушка содрала пальцы до костей, пробираясь… — Она мотнула головой и повторила:

    — Это не похоже на другие книги о Мизери.

    Милая моя, так ведь это писал человек, пребывающий в ужасном настроении, подумал Пол и спросил:

    — Так мне продолжать?

    — Я вас убью, если не будете продолжать! — ответила она с легкой улыбкой. Пол не улыбнулся в ответ. Ее последняя фраза была из разряда банальностей типа «Ты такой красивый, что я хочу тебя съесть», и тем не менее она отнюдь не показалась ему банальной.

    И все же что-то в поведении женщины, стоявшей в дверях спальни, обрадовало его. Она как будто опасалась подходить ближе — словно боялась обжечься. Он хорошо понимал, что причиной тому был не мотив преждевременных похорон. Просто между первым вариантом «Возвращения Мизери» и вторым есть огромная разница. В первом варианте было столько же жизни, сколько в школьном сочинении восьмиклассника на тему «Как я провел лето». Второй вариант — иное дело. В нем горел огонь. Не то чтобы он исключительно хорошо написал первые главы; сюжет получился увлекательным, но характеры вышли ходульными, предсказуемыми, как и всегда, но в этот раз ему удалось вдохнуть в них хоть какую-то энергию; в этот раз строчки излучали тепло.

    Она чувствует жар, с удовлетворением подумал он. По-моему, она боится приближаться — боится, что я ее обожгу.

    — Нет, — мягко отозвался он, — вам не придется меня убивать, потому что я хочу продолжать. Может быть, я еще поработаю?

    — Хорошо, — сказала она, подошла к нему, положила страницы на доску и поспешно отступила.

    — Вы хотите читать по мере того, как я буду писать? — осведомился он.

    — О да! — улыбнулась Энни. — Это будет почти как в киносериалах моего детства!

    — Знаете, не могу вам обещать захватывающий эпизод в конце каждой главы. В книгах так не всегда получается, — заметил он.

    — Все получится, — с жаром возразила она. — Я буду с нетерпением ждать восемнадцатую главу, даже если в конце семнадцатой Мизери, Йен и Джеффри будут сидеть на веранде и читать газеты. Мне уже безумно хочется знать, что произойдет дальше. Только не говорите! — поспешно добавила она, как будто Пол предложил рассказать ей сюжет.

    — Понимаете, обычно я никому не показываю незаконченную работу, — сказал он и улыбнулся ей. — Но, принимая во внимание особую ситуацию, я с радостью буду передавать вам главы одну за другой. — Так началась тысяча и одна ночь Пола Шелдона, подумал он. — Но могу я вас кое о чем попросить?

    — О чем?

    — Чтобы вы сами вставили все эти чертовы «н», — сказал он.

    Она ослепительно улыбнулась:

    — Это для меня честь. А сейчас я вас оставлю. Она подошла к двери, но на пороге остановилась, обернулась и очень робко высказала свое первое и последнее «редакторское» замечание:

    — Может быть, это пчела?

    Он уже переключил внимание на лист бумаги, заправленный в машинку; ему хотелось привести Мизери в домик миссис Рэмедж прежде, чем он вырубится. Поэтому он взглянул на Энни с тщательно скрытым нетерпением:

    — Прошу прощения?..

    — Пчела, — повторила она, и по ее шее и щекам разлился румянец. Очень скоро даже уши ее пылали. — Один человек из дюжины страдает аллергией на пчелиный яд. Я много таких видела до того… до того как ушла с работы… Я была медицинской сестрой. Аллергия проявляется совершенно по-разному. Бывает, укус приводит к коматозному состоянию, и это похоже… похоже на то, что называется… гм… каталепсией.

    Ее лицо было уже не красным, а почти багровым.

    Пол быстро прокрутил идею в мозгу и отбросил. Пчелиный укус мог послужить причиной преждевременных похорон мисс Ивлин-Хайд; это было бы даже неплохим объяснением, так как приступ случился с ней в середине весны, к тому же в саду. Но он уже решил про себя, что правдоподобие сюжета будет зависеть от двух каким-то образом связанных случаев преждевременных похорон. И проблема не в том, что пчелы практически не летают поздней осенью. Проблема в том, что укус пчелы нечасто вызывает каталептический припадок. Скорее всего Постоянный Читатель не проглотит сюжет, основанный на том, что две женщины, проживающие в близлежащих селениях и не состоящие в родстве, одинаково отреагировали на пчелиный укус, причем от первого случая до второго прошло всего шесть месяцев.

    Однако он не мог изложить Энни свои соображения, и даже не потому, что она могла рассердиться. Он не мог возразить ей, потому что она расстроилась бы, а он не хотел расстраивать ее таким образом — невзирая на все страдания, которые она ему причинила. Он и сам был расстроен.

    Он отделался эвфемизмом, каким писатели обычно отделываются от непрошеных советчиков:

    — Это хорошо, есть о чем подумать. Знаете, Энни, этот вариант будет запасным. Он может не подойти. У меня есть кое-какие свои задумки.

    — О, я понимаю — писатель вы, а не я. Забудьте все, что я говорила. Извините меня.

    — Не стоит…

    Но она уже тяжелыми шагами пересекла коридор и прошла в гостиную. Он смотрел в пустоту.

    Тогда Пол опустил глаза — и вдруг они расширились от ужаса.

    На правом и левом косяках двери, дюймах в восьми от пола, темнели черные пятна, и он сразу же понял, что оставили их ступицы колес инвалидного кресла в тот день, когда он протискивался наружу. До сих пор она их не замечала, что само по себе было маленьким чудом, так как прошла почти неделя. Но очень скоро — завтра, а то и сегодня вечером — она придет сюда с пылесосом и заметит.

    Заметит.

    До вечера он сумел написать совсем немного.

    Дверь в мир вымысла исчезла.
    8

    Наступило утро. Пол полулежал в кровати, облокотившись на подушки, пил кофе и виновато смотрел на черные пятна у двери, смотрел взглядом убийцы, вдруг заметившего у себя на одежде пятна крови, на которые он почему-то вовремя не обратил внимания. Внезапно в комнату ворвалась Энни; глаза ее были навыкате. В одной руке она держала полотенце. В другой — как это ни дико — пару наручников.

    — Что…

    На большее у него не хватило времени. С безумной силой она схватила его за плечи и усадила прямо. Боль — самая сильная за последние дни — пронзила его ноги, и он вскрикнул. Кофейная чашка выскользнула из пальцев, упала на пол и разбилась. Здесь разбиваются вещи, подумал он. Она увидела следы. Ну конечно. Вероятно, уже давно увидела. Есть только одно объяснение ее эксцентричному поведению — она наконец заметила следы и приступила к новому, впечатляющему наказанию.

    — Заткнись, дурак, — прошипела она, заводя ему руки за спину, и, когда он услышал щелчок наручников, до него донесся шум двигателя подъезжающей к дому машины.

    Он открыл рот, собираясь сказать что-то или вскрикнуть еще раз, но не успел сделать ни того, ни другого: она проворно засунула ему в рот полотенце. Он тут же ощутил его мерзкий вкус. Наверное, подумал он, вкус какого-нибудь моющего средства.

    — Ни звука, — сказала она, наклоняясь над ним; пряди ее волос касались его щек и лба. — Предупреждаю вас. Пол. Не знаю, кто приехал, но если он что-нибудь услышит — или хотя бы я что-нибудь услышу и мне покажется, что он тоже мог услышать, — я убью его, или их, потом вас, а потом себя.

    Она выпрямилась. Глаза ее все еще были выпучены. На лбу выступил пот. На губах остались следы яичного желтка.

    — Не забудьте. Пол.

    Она не увидела, как он закивал. Она уже выбежала из комнаты.

    «Шевроле бел эйр», старый, но в хорошем состоянии, затормозил около «чероки» Энни. Пол услышал, как где-то распахнулась и захлопнулась дверь. По ее скрипу он понял, что Энни заглядывала в шкаф, где у нее хранилась верхняя одежда.

    Из машины вышел столь же старый и столь же хорошо сохранившийся мужчина, насколько мог судить Пол, уроженец Колорадо. На вид этому человеку было лет шестьдесят пять, а возможно, и восемьдесят; он мог бы быть старшим компаньоном юридической фирмы или ушедшим на покой основателем строительной компании, но скорее всего он содержал ранчо или торговал недвижимостью. Он мог быть республиканцем — из тех, кто ни за что не наклеил бы картинку на бампер своего автомобиля, как ни за что не надел бы остроносые итальянские ботинки. Наверняка этот человек занимает какой-то пост в городской администрации и прибыл сюда по официальным делам, так как только официальное дело могло привести такого человека в дом столь необщительной женщины, как Энни Уилкс.

    Пол видел в окно, как она спешит навстречу посетителю с явным намерением не вести его в дом, а перехватить во дворе. Пол подумал о том, что его фантазии сбылись. Явился пусть не полицейский, но ПРЕДСТАВИТЕЛЬ ВЛАСТИ. В дом Энни прибыла ВЛАСТЬ, и ее появление, весьма вероятно, сократит его жизнь.

    Пригласила бы ты его в дом, Энни, думал он, задыхаясь из-за торчащей во рту пыльной тряпки. Пригласила бы его и показала бы свою африканскую знакомую, a?

    Вот уж нет. Не станет она приглашать Официальное Лицо из Скалистых гор в дом, как ни за что не отвезет Пола на вокзал и не вручит ему билет до Нью-Йорка.

    Их разделяло несколько шагов, но она уже говорила, и из ее рта вырывались клубы пара — как в комиксах, только слов на них не было написано. Гость вытянул вперед руку, затянутую в облегающую перчатку из черной кожи. Она глянула на его руку и затрясла пальцем перед его лицом, и новая порция пара вырвалась из ее рта. Она перестала дергаться, лишь когда влезла в рукава парки и стала застегивать «молнию».

    Гость сунул руку в карман пальто, извлек оттуда лист бумаги и, как бы извиняясь, протянул его Энни. Пол, конечно, не знал, что это за документ, но предположил, что Энни, должно быть, найдет для него подходящее определение. Скорее всего гребаный.

    Она, не умолкая, прошла вместе с ним вдоль двора. Теперь они оказались вне поля его зрения. Их тени на снегу, похожие на вырезанные из плотной бумаги силуэты, были видны, но только тени. Она нарочно провела его так, подумал Пол. Если Пол их не видит, то и у мистера Городской Шишки нет возможности заглянуть в окно гостиной и заметить там человека.

    Минут пять тени лежали на тающем снегу во дворе. Один раз Пол даже услышал голос Энни — дерзкий, сердитый возглас. Для Пола эти пять минут тянулись очень долго. У него болели плечи. Как выяснилось, он не мог пошевелиться, чтобы принять более удобное положение. Сковав ему руки, она каким-то образом лишила их подвижности.

    Но хуже всего был привкус пыли во рту. От запаха мебельного лака болела голова, и его все сильнее и сильнее тошнило. Он приложил все усилия, чтобы сдержать рвоту; ему не хотелось захлебнуться собственной блевотиной, пока Энни спорит с пожилым служащим, который раз в неделю посещает магическое царство ножниц и бритв с целью приведения в порядок прически, а зимой, вероятно, носит калоши.

    К тому времени, как он снова увидел их, у него на лбу выступил холодный пот. Теперь бумага в руках у Энни. Мистер Городская Шишка идет впереди, она следует за ним, грозя пальцем его спине, и изо рта у нее по-прежнему вылетают клубы пара. Мистер Городская Шишка на нее не оглядывается. Лицо его абсолютно невозмутимо. И только губы сжаты так, что их почти не видно, что выдает какое-то сдерживаемое чувство. Гнев? Вероятно. Отвращение? Да. Это слово как будто точнее.

    Вы думаете, сэр, она не в себе. И вы, и ваши партнеры по покеру. Вы, наверное, разыграли в карты, кому исполнять эту дерьмовую обязанность — ехать сюда. Кто же добровольно возьмется сообщать сумасшедшим неприятные новости? Но, мистер Городская Шишка, если бы вы знали, насколько она не в себе, едва ли вы столь беззаботно повернулись бы к ней спиной!

    Он сел в машину. Захлопнул дверцу. Она стояла возле автомобиля и грозила пальцем в закрытое окно. До Пола опять донесся слабый звук ее голоса:

    — ..еще думаете, вы такой у-у-умный!

    «Бел эйр» медленно двинулся задним ходом по подъездной дорожке. Мистер Городская Шишка демонстративно не глядел на рычащую Энни.

    Опять ее голос, еще громче:

    — А-а, думаете, вы такая важная птица! Она вдруг пнула передний бампер его машины, причем так сильно, что от одного колеса отвалился ком снега. Старик, только что следивший за дорогой через правое плечо, взглянул на нее; впервые за время визита он утратил хладнокровие.

    — Так-то! И еще я вам кое-что скажу, вы, грязный подлюга! ВАЖНУЮ ПТИЦУ ТОЖЕ МОЖНО ЗАПРОСТО ПРИДУШИТЬ! Что вы об этом думаете? Ха-ха!

    Возможно, мистер Городская Шишка кое-что и думал, но делиться своими мыслями с Энни явно не собирался — его лицо вновь приобрело невозмутимое выражение, словно он надвинул забрало. Машина отъехала, и Пол ее уже не видел.

    Энни постояла минуту на дорожке, уперев кулаки в бока, затем зашагала обратно к дому. Пол услышал, как распахнулась и с силой захлопнулась кухонная дверь.

    Вот он и уехал, подумал Пол. Мистер Городская Шишка уехал, но я-то здесь. О да, я все еще здесь.
    9

    На этот раз она не стала срывать на нем злобу. Когда она вошла к нему в комнату, парка все еще была на ней, хотя «молнию» она успела расстегнуть. Она сразу же принялась быстро расхаживать по комнате, даже не глядя в его сторону. Она по-прежнему держала в руке лист бумаги и время от времени трясла им у себя перед носом, как будто обмахиваясь.

    — Говорит, налоги увеличились на десять процентов! Говорит, недоимки! Арест имущества! Суд! Говорит, выплаты раз в квартал! Долги! Дерьмо! Гребаное дерьмо!

    Пол кашлянул в тряпку, но она не обернулась. Для нее в комнате больше никого не было. Она все быстрее шагала взад-вперед, и ее массивное тело резко рассекало воздух. Он подумал, что сейчас она разорвет бумагу на куски, но Энни, похоже, не осмеливалась этого сделать.

    — Пятьсот шесть долларов! — завопила она, сунула ему под нос бумагу, машинально вырвала у него изо рта душившую его тряпку и швырнула ее на пол.

    Его голова тяжело откинулась налево. Он откашлялся. Руки не слушались, как будто кто-то вырвал их из плеч.

    — Пятьсот шесть долларов и семнадцать центов! Они знают, что я не хочу никого здесь видеть! Разве я им не говорила? Вот смотрите! Смотрите!

    Он кашлянул еще раз и рыгнул.

    — Сблюете — вам же во всем этом лежать. У меня сейчас свои заботы. Он что-то говорил об аресте имущества, что-то насчет дома. Как это понимать?

    — Наручники… — просипел Пол.

    — Ну да, да, — нетерпеливо проговорила она. — Вы иногда ведете себя как ребенок.

    Она выхватила из кармана юбки ключ и подтолкнула Пола влево, так, что нос его коснулся простыни. Он вскрикнул, но она не обратила на это внимания. Звякнул ключ, щелкнул замок, и руки его освободились. Он сел, тяжело дыша, потом откинулся спиной на подушки и осторожно заскользил вниз, чтобы лечь. На запястьях остались белые полосы, которые тут же стали багроветь.

    Энни рассеянно засунула наручники в карман юбки, как совершенно обыденную вещь, вроде гигиенических тампонов или вешалки для одежды.

    — Что такое арест имущества? — снова спросила она. — Неужели это означает, что мой дом теперь принадлежит им? Так надо понимать?

    — Нет, — ответил он. — Это означает, что вы… — Он прочистил горло, снова ощутил вкус пыльной тряпки во рту и еще раз рыгнул. Энни на это не отреагировала, она стояла около него и с нетерпением ожидала продолжения. Наконец он вновь обрел способность говорить. — Это означает, что вы просто не можете его продать.

    — Просто? Просто? Интересно вы понимаете слово просто, мистер Пол Шелдон. Хотя, конечно же, проблемы бедной вдовы мало волнуют такого богатого мистера Умника, как вы.

    — Напротив. Ваши проблемы, Энни, я рассматриваю как свои собственные. Я только хотел сказать, что арест имущества — это еще не самое серьезное, что может ожидать человека, имеющего существенную задолженность. А вы много задолжали?

    — Задолженность. То есть то, что надо мной висит, верно?

    — То, что висит. Да.

    — Но я же не голь перекатная, не ирландская нищенка! — Под ее верхней губой показался ряд верхних зубов. — Я всегда плачу по счетам. Просто… На этот раз я просто…

    Просто забыла, да? Ты забыла, как забываешь перевернуть февральскую страничку календаря. А забыть заплатить квартальный налог на имущество — это посерьезнее, чем забыть перевернуть страничку календаря, и теперь ты расстроилась, так как впервые забыла о чем-то значительном. Дело в том. Энни, что твое состояние ухудшается. Чуть-чуть ухудшается с каждым днем. Тебе, наверное, хорошо известно, что маньяк может вступать в конфликт с окружающим миром и даже иногда выходить сухим из воды после очень гадких поступков. Но существует граница между управляемым и неуправляемым психозом. Ты, Энни, изо дня в день приближаешься к этой границе… и отчасти осознаешь это.

    — У меня просто пока руки до этого не дошли, — мрачно произнесла Энни. — Я ведь тут с вами верчусь как белка в колесе.

    Внезапно ему в голову пришла одна мысль — очень неплохая мысль. Мысль, открывающая перед ним прямо-таки неограниченные возможности.

    — Я знаю, — сказал он вполне искренне. — Я обязан вам жизнью, а вас я только обременял. У меня в бумажнике примерно четыреста баксов. Мне бы хотелось, чтобы вы этими деньгами погасили вашу задолженность.

    — О, Пол… — Она посмотрела на него, смущенная и одновременно польщенная. — Не могу же я взять ваши деньги…

    — Это не мои деньги, — возразил он и улыбнулся ей самой обаятельной своей улыбкой. А про себя подумал: Энни, больше всего я хочу, чтобы на тебя опять напала забывчивость, когда я стащу один из твоих ножей. Я достаточно подвижен, чтобы пустить в ход нож. Ты не успеешь понять, что мертва, а уже покатишься в ад. — Они ваши. Если хотите, считайте их оплатой за услуги. — Он помолчал, затем сделал далеко рассчитанный ход:

    — Неужели вы думаете, я не понимаю, что без вас я бы умер.

    — Пол… Я даже не знаю…

    — Я говорю серьезно. — Он позволил себе победную (о Боже, пусть она в самом деле будет победной!) улыбку. — Вы не только спасли мою жизнь. Вы сделали больше. Вы спасли две жизни — ведь если бы не вы, Мизери покоилась бы в могиле.

    Теперь она смотрела на него, сияя, забыв про бумагу, которую все еще держала в руке.

    — И вы продемонстрировали мне мои заблуждения, наставили на путь истинный. За одно это я должен был бы заплатить вам гораздо больше, чем четыре сотни баксов. Если вы не возьмете эти деньги, мне будет очень тяжело.

    — Ну конечно, я… Хорошо. Спасибо…

    — Это я должен сказать вам спасибо. Можно мне посмотреть?

    Она с готовностью протянула ему бумагу. Извещение на оплату просроченной суммы налога. Арест имущества упоминается всего лишь как формальность. Он бегло просмотрел документ и вернул ей:

    — У вас есть вклад в банке? Она отвела взгляд:

    — Есть кое-какие сбережения, но не в банке. Я банкам не доверяю.

    — Здесь говорится, что арест не может быть наложен, если вы заплатите по счету до двадцать пятого марта. Какое сегодня число?

    Она, прищурившись, посмотрела на календарь:

    — Господи, тут же совсем не то!

    Она сняла календарь со стены, и мальчик на санках исчез — Пол ощутил дурацкий прилив жалости. Ручей, текущий между покрытых снегом берегов, символизировал март.

    Она близоруко прищурилась, затем произнесла:

    — Сегодня двадцать пятое марта. Господи Боже, уже, уже, подумал он.

    — А, так вот почему он приехал. — Он же не сказал, что на твое жилье уже наложен арест, он только сказал, что так случится, если ты не пошевелишься до закрытия всех городских контор. Этот парень, собственно говоря, хотел оказать тебе услугу. — Но если вы, Энни, уплатите эти пятьсот шесть долларов…

    — И семнадцать центов, — резко прервала она. — Не забудьте про эти гребаные семнадцать центов.

    — Ну да, и семнадцать центов. Если вы уплатите всю сумму сегодня до закрытия городских учреждений, не будет никакого ареста имущества. Если жители города действительно относятся к вам так, как вы говорите…

    — Да они меня ненавидят! Пол, да они все против меня!

    — ..значит, для них налоговые вопросы — это один из способов убрать вас. Весьма странно накладывать арест имущества на человека, который всего-навсего не уплатил ежеквартальный налоговый взнос. Это плохо пахнет. Воняет за версту, если хотите. Если вы пару раз пропустите ежеквартальный взнос, может быть, — невероятно, но кто их знает, — они и попытаются отобрать у вас дом и продать его с аукциона. Идиотская мысль, но теоретически они вроде бы вправе так поступить.

    Она нервно хохотнула — как будто гавкнула собака.

    — Пусть попробуют! Я кое-кому из них выпушу кишки! Уверяю вас! О да, дражайший сэр!

    — В итоге они выпустят кишки вам, — спокойно заметил Пол. — Но дело даже не в этом.

    — Так в чем же?

    — Энни, наверняка в Сайдвиндере есть люди, которые и два, и три года не платят налоги. Их дома никто не арестовывает, их имущество не выставляют на аукцион. В самом худшем случае таким нерадивым налогоплательщикам отключают воду. Вот взять, к примеру. Ройдманов. — Он испытующе поглядел на нее. — Вы уверены, что они платят налоги вовремя?

    — Эти белые скоты? Ха! — почти взвизгнула она.

    — По-моему, Энни, они пытаются выжить вас отсюда.

    Пол в самом деле так думал.

    — Никуда я не уеду! Останусь здесь, назло им останусь! Останусь здесь и буду харкать им в глаза!

    — У вас найдется сто шесть баксов в дополнение к четырем сотням из моего бумажника?

    — Да. — Это слово она произнесла с некоторым облегчением.

    — Вот и хорошо, — сказал он. — Тогда лучше бы вам сегодня же уплатить по этому чертову счету.

    Ты уедешь, и я посмотрю, что можно сделать с пятнами на дверном косяке. А после этого, Энни, подумаю о том, как бы мне выбраться отсюда к чертовой матери. Что-то мне поднадоело жить под твоей крышей.

    Ему даже удалось улыбнуться.

    — Мне кажется, там, на столике, вам удастся наскрести семнадцать центов, — произнес он.
    10

    продолжение здесь: http://ru.tor4.site/xf/articles/stiven-king-mizeri.60/updates

Последние обнoвления

  1. продолжение
Загрузка...