1. У нас есть зеркало в сети tor

    http://tor4ru7koxa2k4ts.onion/

    новые домены - http://tor4.tk/ http://tor4ru.tk/ http://tor4.cf/
    Скрыть объявление

биография Энтони Кидис. Паутина из шрамов/Scar Tissue

автобиография

  1. She
    [​IMG]



    Скачать файл с книгой можно здесь.





    Посвящается Биллу и Бобу





    Благодарности

    Энтони Кидис хотел бы поблагодарить:

    Ларри Ратсо Сломана за постоянное и искреннее внимание к тем, кто помогал ему составлять эту историю. Его любознательность внесла поистине неоценимый вклад в этот проект, но главное — это его уважение к другим людям. Благослови Бог этого талантливого человека и его задиристый стиль.

    Спасибо моим коллегам по группе, членам семьи, друзьям, врагам, сторонникам, клеветникам, учителям, людям, которые причиняли мне неприятности, и Богу за то, что эта история стала реальностью. Я люблю вас всех.


    Ларри Сломан хотел бы поблагодарить:

    Энтони за невероятную искренность, откровенность, память и чистосердечность.

    Мишель Дюпон за чай, сочувствие и все остальное.

    Дэвида Вильяно, Суперагента.

    Боба Миллера, Лесли Уэллса, Мюриэль Тебид и Элайзу Ли из Hyperion.

    Антонию Ходгсон и Мэдди Могфорд из Англии.

    Бо Гарднера и Ванессу Хадибрата за помощь по моему первому зову.

    Блэки Дэммета и Пегги Айдему за средне-западную гостеприимность и великодушие.

    Гарри и Сэнди Циммерман и Хоуп Ховард за лос-анджелесскую гостеприимность.

    Майкла Симмонса за EMS.

    Всех друзей и коллег Энтони Кидиса, которые потратили так много времени на воспоминания, особенно Фли, Джона Фрусчанте, Рика Рубина, Гая О, Луи Матье, Шерри Роджерс, Пита Уайсса, Боба Форреста, Ким Джонс, Ион Скай, Кармен Хоук, Джейми Ришар, Йохану Логан, Хайди Клум, Линди Гоетса, Эрика Гринспэна, Джека Шермана, Джека Айронса, Клиффа Мартинеса, Ди-Эйч Пелигро, Марка Джонсона, Дика Руда, Гэйджа, Брендена Маллена, Джона Почна, Кейта Бэрри, Кейта Морриса, Алана Башара, Гэри Аллена, Дэйва Джердена, Дэйва Ратта, Трипа Брауна, Текилу Мокингберд, Дедушку Теда, Джулии Симмонс, Дженнифер Корман, Нэйта Оливера, Донда Бастона, Криса Хоя, Плезанта Гехмана, Айрис Берри, Сэт Хари и Аву Стэндер.

    Клиффа Бернштейна, Питера Мэнша и Гэйл Файн из Q-Prime.

    Джилл Мэтсон, Акашу Желани и Бернадетт Фьореллу за потрясающее умение транскрибировать.

    Langer’s за лучшую копченую говядину к западу от Второй Авеню.

    Митча Бланка и Джеффа Фридмана за срочный ремонт диктофона.

    Люси и Бастера за составленную компанию, хоть и собачью.

    Но больше всех благодарю свою восхитительную жену Кристи, которая поддерживала домашний очаг.


    В 1983 году четверо, называвших себя кулакоголовыми, взорвали состоящую из разных стилей по направленности панк-рок сцену Лос-Анджелеса, с собственным, космическим, опасным хард-кор фанком. Спустя 20 лет, RHCP несмотря ни на что стали одной из самых успешных групп в мире. Хотя группа прошла много перевоплощений, Энтони Кидис, автор стихов и динамичный исполнитель, был с группой на протяжении всего пути.

    Паутина из шрамов — это откровенные воспоминания Энтони Кидиса о его быстротекущей жизни. В возрасте 11 лет, выросший на Среднем Западе, Энтони Кидис переехал в Лос-Анджелес, к своему отцу, который был поставщиком таблеток, марихуаны и кокаина элите Голливуда. До 13 лет он с отцом делил наркотики и девушек, во время разгульных вечеринок, на которые посещали такие видные звезды бульвара Сансет как Кейт Мун, Джимми Пэйдж и Элис Купер. После непродолжительных попыток играть подростка в кино, Энтони бросил Калифорнийский университет и с головой погрузился в мрак подпольной музыкальной сцены Лос-Анджелеса. Бездомный, он воровал еду, тайком проникал на концерты, принимал кокаин и героин. Кидис каждую ночь после часов проведенных в клубах, отчаянно пытался найти еще место чтобы оторваться.

    Наконец он нашел способ сделать это в музыке. Объединившись со своими тремя школьными приятелями, впервые в жизни у него появилась цель: выпустить на свободу свою сексуальную энергию и распространять энергичные вечеринки Chili Peppers в оригинальном Uplift Mofo Party стиле группы. Путешествуя по стране, Chili Peppers выступали в роли музыкальных первопроходцев, оказавших влияние на целое поколение музыкантов. Паутина из шрамов содержит истории знаменитостей, с которыми пересекался жизненный путь Энтони.

    Но за чрезмерность и успех надо платить. В книге Кидис открыто пишет о передозировке его близкого друга и одногруппника Хиллела Словака, его собственной борьбе с наркотической зависимостью, которая сделала его бездомным мультимиллионером принимавшим «колеса» с мексиканскими мафиози под автострадами в латиноамериканских районах Лос-Анджелеса. Достигнув дна, Энтони отправляется в духовное путешествие, которое заведет его в Индию, Борнео, Таиланд и Новую Зеландию, для того чтобы понять, что ключ к просвещению зарыт на его собственном заднем дворике.

    Неважно, будь то воспоминания о влиянии прекрасной сильной женщины, которой он восхищался; возвращение к его разнообразным путешествиям, как то выступление перед полумиллионной аудиторией в Вудстоке, или встреча со смиренным Далай Ламой. Паутина из шрамов неотразима при прочтении. Это история о верности и развращенности, интригах и честности, безрассудстве и искуплении. История, которая могла произойти только в Голливуде…



    Предисловие

    Я сижу на диване в гостиной моего дома на Голливудских Холмах. Сегодня ясный, морозный январский день. Из окна открывается великолепный вид на Долину Сан-Фернандо. Когда я был моложе, я, как и все обитатели Голливудских Холмов, верил, что это место является убежищем для неудачников, которые не смогли пробить себе дорогу в Голливуде. Но чем дольше я живу здесь, тем больше убеждаюсь, что это самое душевное и тихое место в Лос-Анджелесе. И изо дня в день я просыпаюсь и первым делом смотрю на завораживающие горные вершины, покрытые снегом.

    Но звонок в дверь возвращает меня к реальности. Несколько минут спустя красивая девушка входит в комнату, держа в руке изящный кожаный портфель. Она открывает его и достает оборудование. Закончив приготовления, она натягивает стерильные резиновые перчатки и садится рядом со мной на диван.

    Изящный стеклянный шприц изготовлен в Италии. Он присоединен к пластиковой трубочке с микрофильтром, чтобы в мою кровь не попали какие-либо примеси. Игла новая, стерильная, очень тонкая.

    Сегодня девушка забыла медицинский жгут, поэтому она снимает свой розовый в сеточку чулок и перевязывает им мне правую руку. Смазывает смоченным спиртом тампоном вену и втыкает в нее иглу. Кровь начинает просачиваться в пластиковую трубочку, а затем она медленно вводит содержимое шприца в мой кровяной поток.

    Я тут же чувствую знакомую тяжесть в середине груди, откидываюсь на спинку дивана и расслабляюсь. Раньше мы делали четыре инъекции за раз, но теперь сократили их количество до двух. После того, как она снова наполнила шприц и сделала мне второй укол, она убирает иглу, достает чистый тампон и прижимает его к месту укола, чтобы избежать появления кровоподтека или шрама. Затем она берет полоску пластыря и приклеивает тампон к моей руке.

    Мы сидим и говорим о трезвости.

    Три года назад в этом шприце мог оказаться героин China White. Годами я сам наполнял шприцы и вкалывал себе кокаин, амфетамины, героин Black Tar, персидский героин, однажды даже ЛСД. А сегодня инъекции мне делает симпатичная медсестра, ее зовут Сэт Хари. То, что она вводит мне в кровь — озон, газ с приятным запахом, который уже много лет используют в Европе для лечения всего — от синяков до рака.

    Я принимаю озон внутривенно, потому что когда-то, употребляя наркотики, заразился гепатитом С. Когда я узнал о своей болезни, где-то в начале 90-х, я изучил все с ней связанное и нашел режим питания, основанный на травах, с помощью которого можно было очистить печень и истребить гепатит. Это сработало. Мой лечащий врач был шокирован отрицательным результатом моих анализов. А озон — профилактическая мера, чтобы быть уверенным, что вирус не появится снова.

    Потребовались годы опыта, самонаблюдения и самоанализа, чтобы втыкать иглы в вены не для введения отравы в организм, а для ее выведения. Но я не сожалею о своей юношеской неосмотрительности. Большую часть жизни я провел в поисках быстрого кайфа и хорошенького пинка. Я принимал наркотики под съездами с автомагистралей с малолетними мексиканскими преступниками и в гостиничных номерах, стоящих тысячу долларов в день. Теперь я пью витаминизированную воду и ем натуральную, а не специально выращенную лососину.

    Вот уже двадцать лет я направляю свою любовь к музыке и сочинительству в русло вселенского творчества и духовности, записываясь и выступая в нашем уникальном звуковом стиле с моими братьями, которые со мной сейчас, и теми, которых со мной нет, в Red Hot Chili Peppers. Это мой рассказ о тех временах, история мальчишки из Гранд Рапидс, штат Мичиган, отправившегося в Голливуд, где он приобрел больше, чем мог удержать. Это моя история, мои шpамы.



    Глава 1

    Я, я из Мичигана


    Как все начиналось

    Я вспомнил о шоу в Аризоне, когда уже третий день к ряду нюхал кокаин с наркодельцом Марио, мексиканцем. К этому времени у моей группы, Red Hot Chili Peppers, вышел один альбом, и нам нужно было ехать в Мичиган для записи следующего, но перед этим наш менеджер, Линди, организовал нам выступление в клубе ресторана, специализирующегося на мясных блюдах, в Аризоне. Промоутер был нашим поклонником и был готов заплатить больше, чем мы стоили на самом деле, а мы очень нуждались в деньгах, поэтому быстро согласились.

    Я чувствовал себя развалиной. Как и всегда, когда мы зависали с Марио. Он был удивительным персонажем. Стройный, жилистый и хитрый мексиканец выглядел чуть усовершенствованной версией Ганди. Он носил большие очки и поэтому не казался ни ужасным, ни внушительным. Но всякий раз, нюхнув кокаина или героина, он начинал свою исповедь: «Пришлось кое с кем разобраться. Я настоящий вышибала у мексиканской мафии. Я получаю задание и даже не хочу знать подробностей. Я просто делаю свою работу, заставляю людей платить». Не знаю, было ли хоть что-то из его слов правдой.

    Марио жил в старом восьмиэтажном кирпичном доме в центре, в убогой квартирке вместе со старухой-матерью, которая вечно сидела в углу крошечной гостиной и смотрела мексиканские мыльные оперы. Время от времени слышались перебранки на испанском, и я спрашивал Марио, можно ли принять дозу прямо здесь — на кухонном столе были навалены шприцы, упаковки таблеток, порошка, ложки, жгуты…

    — Не волнуйся. Она не видит и не слышит, она не знает, чем мы занимаемся, — уверял он меня. И так я колол себе амфетамины, а бабуля сидела в соседней комнате.

    На самом деле Марио не был мелким наркоторговцем — он был связан с оптовиками, так что можно было хорошенько подзаработать, но приходилось делиться с ним. Этим мы и занимались на его кухоньке. Брат Марио, который только что вышел из тюрьмы, сидел на полу, вскрикивая каждый раз, когда не мог найти «рабочей» вены на ноге. Тогда я впервые видел человека, который был вынужден колоть наркотики себе в ногу, потому что на руках уже не было живого места.

    Так проходили дни, иногда мы были вынуждены попрошайничать, чтобы достать денег на кокаин. Было 4:30 утра, когда я осознал, что сегодня вечером у нас концерт.

    «Надо бы купить наркоты, сегодня мне нужно ехать в Аризону, а я себя отвратно чувствую», — подумал я.

    Мы с Марио залезли в мой убогий зеленый студебеккер и отправились в самую дальнюю, жуткую и темную часть гетто в даунтауне, на улицу, где можно оказаться только в самом страшном ночном кошмаре; зато цены там были самые низкие. Мы припарковали машину, прошли несколько кварталов пешком и оказались у полуразвалившегося старого здания.

    — Доверься мне, тебе не нужно заходить внутрь, — сказал мне Марио. — Там может произойти все, что угодно, но уж точно не что-то хорошее. Просто отдай мне деньги, и я достану дозу.

    Какая-то часть меня говорила: «Боже, я не хочу, чтобы меня тут же обокрали. Раньше мы так не делали, не очень-то я ему доверяю». Но другая, большая часть меня просто хотела героина, поэтому я отдал ему последние 40 долларов, и он скрылся в здании.

    Я так долго употреблял кокаин, что постоянно галлюцинировал, находясь в странном состоянии между сном и реальностью. Я мог думать только о том, что вот-вот Марио выйдет из здания с так необходимой мне дозой. Я снял свою старомодную кожаную куртку — самое дорогое, что у меня было. Несколькими годами раньше мы с Фли спустили все наши деньги, купив такие куртки. Она была мне как дом. В ней лежали мои деньги, мои ключи и, в маленьком внутреннем кармашке, мои шприцы.

    Я был очень слаб, меня знобило. Я сел на тротуар и накрылся курткой, как одеялом.

    «Давай, Марио, давай, выходи же», — повторял я свою мантру. Я представлял себе, как он выходит из здания, сначала устало спотыкаясь, а потом бодро шагая, присвистывая, «Давай-ка, парень, пойдем кольнемся».

    Я на какой-то миг закрыл глаза и вдруг почувствовал, что ко мне кто-то приближается. Я посмотрел через плечо: огромный, неповоротливый, грязный мексиканский индеец надвигается на меня с гигантскими ножницами в руках, которыми можно с легкостью отрубить голову. Он уже замахнулся на меня, но я нагнулся вперед и увернулся от удара. В этот же момент второй мексиканский ублюдок, тощий и изворотливый, появился передо мной, держа в руках большой выкидной нож.

    Я незамедлительно принял решение, что никак нельзя позволить первому громиле ударить меня в спину, уж лучше попробовать разобраться с пугалом, что передо мной.

    Это все происходило очень быстро, но когда сталкиваешься со смертью лицом к лицу, вселенная будто замедляет время для тебя, давая шанс. Я вскочил на ноги и, держа куртку впереди себя, набросился на тощего мексиканца. Куртка смягчила удар ножа, и, бросив ее, я побежал прочь так быстро, как только мог.

    Я бежал и бежал, не останавливаясь, пока не добежал до своей машины, но тут я понял, что у меня нет ключей. Нет ни ключей, ни куртки, ни денег, ни шприцов, ни, что самое страшное, наркотиков. Да и Марио не стал бы меня разыскивать. Я дошел пешком до его дома — ничего. Уже совсем рассвело, мы должны были отправляться в Аризону через час. Я зашел в телефонную будку, наскреб мелочи и позвонил Линди.

    — Линди, я на пересечении Седьмой и Альварадо, я долго не спал, моя машина здесь, но у меня нет ключей. Сможете подобрать меня по дороге в Аризону?

    Он привык к подобным моим звонкам, и часом позже наш синий фургон остановился на углу, загруженный нашим оборудованием и остальными участниками группы. И грязный, в лохмотьях, угнетенный пассажир забрался внутрь. Я сразу заметил, что парни начали сторониться меня, и просто лег на пол фургона, положил голову между передними сиденьями и отключился. Через несколько часов я проснулся весь в поту, потому что, как оказалось, я лежал прямо над мотором. Но я чувствовал себя потрясающе. Мы с Фли поделили между собой таблетку ЛСД и отыграли концерт на ура.


    * * *

    Большинство людей рассматривают зачатие как чисто биологический процесс. Но мне кажется, что родителей выбирают высшие силы, в зависимости от определенных черт характера, которыми обладают эти потенциальные родители, и которые должны будут сочетаться в их будущем ребенке. И так, за 23 года до того, как я ждал синего фургона на углу Седьмой и Альварадо, я узнал Джона Майкла Кидиса и Пегги Нобел — двоих прекрасных и беспокойных людей, которые лучше всех подходили на роль моих родителей. Эксцентричность, творческая жилка и нигилистическое отношение к жизни моего отца и любовь, теплота и трудолюбие моей матери — вот те качества, которые были для меня оптимальным вариантом. Как бы то ни было, по моей воле или нет, я был зачат 3-го февраля 1962 года, ужасно холодной и снежной ночью, в маленьком домике на вершине холма в Гранд Рапидс, штат Мичиган.

    Мои родители были бунтовщиками, каждый по-своему. Семья отца перебралась в Мичиган из Литвы в начале 1900-х. Антон Кидис, мой прадед, был невысоким, коренастым, неприветливым человеком и держал свое семейство в ежовых рукавицах. В 1914 родился мой дед, Джон Алден Кидис, последний из пяти детей. Семья переехала в Гранд Рапидс; там Джон поступил в старшую школу и учился очень хорошо. Подростком он писал рассказы и выступал на эстраде в стиле Бинга Кросби. Жить и воспитываться в семействе Кидисов означало никакой выпивки, сигарет и ругани. Но у Джона никогда не возникали проблемы с соблюдением этого строгого образа жизни.

    Затем он встретил прекрасную женщину по имени Молли Ванденвин, в роду которой сочетались англичане, ирландцы, французы и голландцы (а как мы недавно выяснили, и индейцы племени могикан, что объясняет мою тягу к индейской культуре). Мой отец, Джон Майкл Кидис, родился в Гранд Рапидс в 1939. Четыре года спустя его родители развелись, и он остался жить с отцом, который в то время работал на заводе, производящем танки для военно-промышленного комплекса.

    Через несколько лет дед снова женился, и жизнь моего отца и его сестры заметно улучшилась. Но он больше не мог выносить тирании Джона Алдена. Ему приходилось работать в семейном бизнесе (автозаправка и примыкающая к ней забегаловка), он не мог проводить время с друзьями, гулять допоздна и даже думать о курении. В довершение всего, его мачеха, Эйлин, была ярой христианкой голландской реформистской церкви и заставляла его ходить в церковь пять раз в течение рабочей недели и три раза в воскресенье. Это вызывало отвращение к религии.

    Когда отцу было 14, он сбежал из дома, сел на автобус до Милуоки и большую часть времени провел там в кинотеатрах, куда пробирался тайком, и на пивоваренных заводах, таская пиво. Через некоторое время он вернулся в Гранд Рапидс и поступил в старшую школу, где познакомился со Скоттом Сен-Джоном, привлекательным распутным парнем, который, в свою очередь, познакомил его с миром преступности. Я никогда не любил слушать рассказы отца об их похождениях, потому что они всегда заканчивались позором.

    Однажды они со Скоттом пошли на ближайший пляж, разделись до трусов, чтобы смешаться с отдыхающими, и украли чей-то бумажник. Но кто-то их все-таки заметил, тут же появилась полиция. Все лето они провели в тюрьме.

    В то время как Джек, как тогда называли моего отца, и Скотт держали в страхе Гранд Рапидс и всю округу, Пегги Нобел вела жизнь, которая, казалось, соответствовала всем нормам морали и приличия. Самая младшая из пяти детей, моя мама была воплощением среднезападной девушки-мечты — миниатюрной, чертовски симпатичной брюнеткой. У нее были очень близкие отношения с отцом, который работал на Michigan Bell. Она часто говорила, каким добрым, любящим и веселым человеком он был. С матерью она была не так близка. Эта женщина, хоть и была умна и независима, но, следуя устоям того времени, предпочла работу секретарем учебе в колледже, и это, возможно, сделало ее жестче и резче. Так, будучи вечным блюстителем дисциплины в семье, она часто устраивала скандалы моей маме, которая все чаще и чаще отвечала агрессией на агрессию. Она была увлечена черной музыкой, слушая Джеймса Брауна и Motown. Еще она была увлечена лучшим спортсменом их школы, который учился с ней в одном классе и тоже оказался черным — эдакий запретный плод для среднего запада 1958 года.

    А вот и Джек Кидис, только что вернувшийся в Гранд Рапидс, отмотав срок в тюрьме штата Огайо за ограбление. Закадычный друг Скотт арестован за грабеж в Кент Каунти, так что мой отец остался в одиночестве. В мае 1960 года на одной из вечеринок в Гранд Рапидс он мельком увидел маленького темноволосого ангелочка в мокасинах с белой бахромой. Пораженный, он проталкивался через толпу к тому месту, где увидел это чудное создание, но девушки и след простыл. Остаток вечера он провел в ее поисках, но узнал лишь имя. Через несколько дней Джек появился на пороге ее дома, в спортивной куртке, отглаженных джинсах и с букетом цветов. Она согласилась сходить с ним в кино.

    Два месяца спустя, получив разрешение родителей, семнадцатилетняя Пегги вышла замуж за Джека, которому было тогда двадцать, за день до тридцать пятой годовщины свадьбы своих родителей. Скотт Сен-Джон был шафером. Через шесть недель умер от осложнений диабета отец Пегги. А еще через несколько недель мой отец начал изменять моей матери.

    К концу года Джек каким-то образом уговорил Пегги дать ему ее новенький синий остин хили и со своим другом Джоном Ризером отправился в Голливуд. Ризер хотел познакомиться с Аннет Фуничелло, мой отец — стать телезвездой. Но больше всего он хотел не быть привязанным к моей матери. После нескольких месяцев неудач друзья обосновались в Сан-Диего, но тут до Джека дошли слухи, что Пегги встречается с каким-то мужчиной из Гранд Рапидс, у которого есть обезьяна. Бешено ревнуя, он несется домой на скорости 100 миль в час, не останавливаясь, и остается жить с моей матерью, которая была всего лишь в дружеских отношениях с владельцем примата. Через пару недель Джек осознал, что совершил ошибку и снова укатил в Калифорнию. Весь следующий год мои родители то были вместе, то расходились, то жили в Калифорнии, то в Мичигане.

    Очередное примирение привело к нелегкому переезду на автобусе из солнечной Калифорнии в заснеженный Мичиган. На следующий день я был зачат.

    Я родился в больнице Святой Марии в Гранд Рапидс, в пять часов утра 1-го ноября 1962 года, весом семь с половиной фунтов[1 - — 3,4 кг] и ростом 21 дюйм[2 - — 53 см]. Я родился почти на Хэллоуин, но 1-е ноября мне нравится больше. В нумерологии единица — очень сильное число, а иметь три единицы подряд в дате рождения — довольно неплохое начало.

    Мама хотела назвать меня в честь отца, тогда получилось бы Джон Кидис Третий, а отец склонялся к Кларку Гейблу Кидису или Карэджу[3 - англ. «courage» — храбрость]Кидису. В конце концов они остановились на Энтони Кидисе, в честь моего прадедушки. Но для начала я был просто Тони.

    Из больницы меня перевезли в загородный дом, который нам выделили власти, где я и остался жить с мамой, папой и собакой по кличке Панзер. Прошло всего лишь несколько недель, и в моем отце вновь проснулась тяга к путешествиям. Его раздражало это сидение на одном месте. В январе 1963 мой дед Джон Кидис решил переехать всей семьей в места с более теплым климатом, а именно в Палм-Бич во Флориде. Он продал свой бизнес, посадил свою жену, шестерых детей, а также мою маму и меня в машину. Я ничего не помню из жизни во Флориде, но мама говорит, что жилось нам хорошо, как только удалось вырваться из-под жестокого ига семьи Кидисов. Проработав какое-то время на заводе Лондромет[4 - Лондромет — марка автоматических стиральных машин.]и скопив денег, она нашла небольшую квартирку над магазином спиртных напитков на западе Палм-Бич, и мы переехали туда. Когда она получила счет за аренду за два месяца от дедушки Кидиса, она вежливо написала ему: «Я переслала счет вашему сыну. Надеюсь, скоро он даст вам о себе знать». К этому времени мама уже работала в Ханиуэлл[5 - Ханиуэлл — компания по производству авиационной техники и электронного оборудования, а также приборов управления, промышленного оборудования.] получая 65 долларов в неделю, чего было вполне достаточно, чтобы оплатить аренду нашей квартирки. Еще 10 долларов в неделю уходило на няню для меня. По словам мамы, я был очень счастливым ребенком.

    В это время мой отец сидел один в нашем загородном доме. По стечению обстоятельств, одного из его друзей бросила жена, и приятели решили поехать в Европу.

    Отец оставил дом, машину в гараже, упаковал свои клюшки для гольфа, печатную машинку и остальные скромные пожитки и отправился во Францию. После потрясающего пятидневного путешествия, включавшего соблазнение молодой француженки, которая была еще и женой полицейского из Джерси, мой отец и его друг Том остановились в Париже. К тому времени Джек отрастил длинные волосы и был похож на битников Левобережья. В Париже они провели несколько замечательных месяцев, писали стихи, пили вино в наполненных сигаретным дымом кафе, пока не закончились деньги.

    Автостопом они добрались до Германии, где поступили на службу в армию, чтобы попасть в Штаты вместе с войсками.

    С другими солдатами они набились в корабль, как селедки в бочку, страдали от качки, морской болезни и периодически слышали крики в свой адрес, вроде «Эй, ради всего святого, подстригитесь!» Это путешествие было самым ужасным моментом в жизни моего отца. Каким-то образом ему далось уговорить мою мать вернуться к нему. После трагической смерти ее матери в автокатастрофе, мы переехали в Мичиган. Это был конец 1963 года. Теперь мой отец твердо намеревался следовать примеру своего друга Джона Ризера: поступить в колледж, получить стипендию в университете, а затем и хорошую работу, чтобы содержать семью.

    Следующие два года он только этим и занимался. Он закончил колледж и был принят в несколько университетов, но из всех выбрал Калифорнийский Университет в Лос-Анджелесе, чтобы попасть в кинематограф, и осуществить свою мечту — жить в Лос-Анджелесе. В июле 1965, когда мне было 3 года, мы переехали в Калифорнию. Я смутно помню нашу первую квартиру, но в этом же году родители снова расстались — и снова из-за другой женщины. Мы с мамой поселились в квартире на Огайо Стрит, она начала работать секретаршей в какой-то юридической фирме. Надо заметить, что хоть она и вела правильный образ жизни, в душе моя мама была хиппи. Я хорошо помню, как по воскресеньям она брала меня с собой в Гриффит Парк, на мероприятия, носившие название Love-Ins. Покрытые зеленью склоны холмов пестрели группками людей, которые устраивали пикники, плели феньки и танцевали. Все выглядело очень празднично.

    Раз в несколько недель спокойствие моей жизни нарушалось приездом отца. Мы ходили на пляж, забирались на камни, торчащие из воды, и ловили крабов, которые цеплялись за расческу отца, которую он всегда носил в кармане. Мы ловили и морских звезд. Я приносил их домой и сажал в ведро с водой, но они быстро умирали и вонь распространялась по всей квартире.

    Мы процветали в Калифорнии каждый по-своему. Особенно мой отец. Он находился в явном творческом подъеме и снимал меня в качестве главного героя своих университетских короткометражек. Его фильмы постоянно выигрывали конкурсы: видимо, будучи моим отцом, он как-то по-особенному меня снимал. Первый фильм, «Путешествие мальчика», показывал парнишку двух с половиной лет, едущего на трехколесном велосипеде, затем он падал — это было снято в замедленном движении — и находил долларовую купюру. Вторую часть фильма я сходил с ума в центре Лос-Анджелеса: ходил в кино, покупал комиксы, катался на автобусах, общался с людьми, — и все это благодаря тому доллару. А в конце фильма оказывается, что все это мои фантазии — я кладу доллар в карман и еду дальше.

    Многообещающая режиссерская карьера отца закончилась в 1966, когда он познакомился с симпатичной официанткой придорожного ресторана, которая пристрастила его к марихуане. Как-то раз, мне тогда было 4 года, мы с отцом прогуливались по Сансет Стрип, он курил травку, вдруг остановился и медленно выпустил дым мне в лицо. Мы прошли еще пару кварталов, я становился все более возбужденным. Потом я остановился и спросил:

    — Пап, это все мне снится?

    — Нет, ты не спишь, — сказал он.

    — О’кей, — я вздрогнул и продолжил взбираться на столб светофора, как маленькая обезьянка, чувствуя себя в приподнятом состоянии.

    Пристрастившись к травке, отец начал проводить много времени в ночных клубах, которые появлялись на Сансет Стрип, как грибы после дождя. Соответственно мы видели его все меньше и меньше. Каждое лето мы с мамой возвращались в Гранд Рапидс к родственникам. Бабушка Молли и ее муж Тед часто водили меня на пляж Гранд Хэвен. От этих прогулок я был в восторге. Летом 1967 в Гранд Хэвен мама случайно встретила Скотта Сен-Джона. Некоторое время они провели вместе, и он уговорил ее переехать к нему в Мичиган. Это случилось в декабре 1967.

    Сам факт переезда меня не сильно расстроил, в отличие от вторжения Скотта в нашу жизнь. Этот человек вызывал у меня исключительно отвращение — большой, грубый, мрачный и злой, с темными сальными волосами. Я знал, что он работал в баре и частенько участвовал в драках. Как-то утром я рано проснулся и пошел в комнату к маме, а на постели лежал он. Его лицо представляло собой ужасную картину: черные глаза, разбитый нос, рассеченная губа и многочисленные порезы. Кровь была повсюду. Мама прикладывала лед к одной половине лица, а со второй стирала кровь и говорила, что, возможно, следует поехать в больницу. В ответ он злобно огрызался. Больно было видеть, как сильно мама любит этого человека. Я знал, что он друг кого-то из нашей семьи, но и представить не мог, что он друг моего отца.

    У Скотта был буйный характер, и он легко выходил из себя. Впервые в жизни ко мне были применены физические наказания. Как-то раз я решил отрезать этикетку на моей любимой синей куртке, потому что она мне не нравилась. Я нашел ножницы и начал отрезать этикетку. Закончилось все тем, что я прорезал в куртке большую дырку. На следующий день Скотт обнаружил дырку, стянул с меня штаны и отшлепал меня тыльной стороной щетки для одежды. Начались трудные времена. Мы жили в одном из самых бедных районов Гранд Рапидс, и я пошел в новую школу. Тогда меня перестала волновать учеба, я превратился в маленького хулигана. В возрасте пяти лет я ходил по школьному двору, страшно ругаясь, умещая десятки матерных слов в одной фразе, пытаясь этим поразить своих новых друзей.

    Однажды меня услышал учитель и вызвал в школу родителей. После этого во мне укрепилось мнение, что сильные мира сего настроены против меня.

    Другим проявлением моей неуравновешенности стал случай со Slim Jim. Я гулял с другом, денег не было, поэтому в кондитерской я попытался украсть несколько конфет Slim Jim. Владелец магазина позвонил моей маме. Я не помню, как меня наказали, но мелкое воровство в магазинах было не самым подходящим поступком для шестилетнего мальчика в Гранд Рапидс.

    В июне 1968 моя мама вышла замуж за Скотта Сэн-Джона. На свадьбе я должен был нести кольца, за это мне подарили сиреневый велосипед стингрей, что меня очень порадовало. Так что этот брак я приравнял к классному велосипеду с дополнительными колесами.

    В этот период я почти не видел отца, потому что он уехал в Лондон и стал хиппи. Время от времени я получал посылки из Англии: футболки, бусы, браслеты… Он писал мне длинные письма, в которых рассказывал о Джимми Хендриксе и Led Zeppelin, и других группах, и английских девушках. Как будто он был в Диснейленде, а я — в богом забытом, занесенном снегом городке Нигдевилле, США. Я чувствовал, что где-то там творится настоящее волшебство, а мой отец — в самом его центре. Но я в какой-то степени наслаждался тем, что рос в более спокойной обстановке.

    Тем летом я поехал на несколько недель в Калифорнию, чтобы повидаться с отцом, который вернулся из Англии. У него была квартира в Хилдэйле в Западном Голливуде, но большую часть времени мы проводили в Топанга-Каньоне, где у его девушки, Конни, был дом. Конни была фантастической женщиной с копной огненно-красных волос и белой кожей — она была действительно красивая, насколько можно было представить, и сумасшедшая, насколько можно было быть. Помимо Конни, остальные друзья отца представляли собой насквозь пропитанных наркотиками ковбоев-хиппи. Среди них был Дэвид Уивер, внушительных размеров человек, с незакрывающимся ртом, волосами до плеч, длинными, подкрученными вверх усами и типичным хипповым калифорнийским прикидом (но, само собой, не таким стильным, как у моего отца). Он был довольно вспыльчив и дрался как росомаха. Последним углом треугольника дружбы моего отца был Алан Башара, ветеран вьетнамской войны, который носил прическу под африканцев и большие, густые усы. Он совсем не был похож на эдакого мачо, крутого хиппи, скорее он походил на Джорджи Джессела, все время откалывающего шуточки. Такое сочетание: Дэвид, сильный, крепкий, задиристый парень; мой отец, творческий, умный, романтичный человек; и Алан, прирожденный комик, — было выгодно всем троим, и они никогда не испытывали недостатка ни в женщинах, ни в деньгах, ни в наркотиках, ни в развлечениях.

    24 часа веселья в сутки.

    Уивер и Башара жили в доме недалеко от Конни, и наладили неплохой бизнес на продаже марихуаны в Топанга-Каньоне. Оказавшись там впервые, я ничего не понял, только видел, что огромное число людей все время курят траву. А однажды я зашел в комнату, где Уивер пересчитывал пачки банкнот. Похоже, все было очень серьезно. Тогда я подумал: «Ну, я даже, наверное, и не хочу находиться в этой комнате — они же тут математикой занимаются», и пошел в другую комнату, где на куче брезента нашел горку марихуаны. Из-за этого Конни приходилось все время гулять со мной в каньоне. Я только и слышал «Не заходи в эту комнату! Не заходи в ту комнату! Эй вы, смотрите, чтобы никто не зашел!» В воздухе постоянно висело напряжение, мы ведь делали что-то такое, за что нас могли поймать. Это беспокоило меня, но, с другой стороны, мне было любопытно: «Хм, что там происходит? Откуда у вас, ребята, столько денег? И что здесь делают все эти девушки?»

    Помню, тогда я постоянно волновался за отца. Однажды его друзья переезжали в другой дом, а вещи перевозили на грузовичке с открытым кузовом. И вот мой отец забрался на самый верх груды их барахла и устроился на каком-то матраце. Грузовик тронулся, дорога пролегала через горы, и я все время выглядывал, как там отец балансирует на матраце, приговаривая:

    — Пап, не свались.

    — А, не волнуйся, — отвечал он, но я волновался. Это было самым началом моих смертельных переживаний, которые продолжатся очень долго, за жизнь отца.

    Помню еще, мы много веселились. Отец, Конни, Уивер и Башара часто проводили время в «Коррал» — это маленький бар в середине Топанга-Каньона, где регулярно выступали Линда Ронстадт, Иглз и Нил Янг. Я всегда был единственным ребенком в толпе зрителей. Они все были либо пьяны, либо под кайфом, а я просто танцевал.

    Вернувшись в Мичиган, я обнаружил, что почти ничего не изменилось. Я отучился в первом классе, и это ничем мне не запомнилось. Мама работала секретаршей в юридической фирме целыми днями, поэтому, возвращаясь из школы, я сидел с няней. Но осенью 1969, когда мы переехали на Пэрис Стрит, моя жизнь резко изменилась к лучшему. Раньше мы жили в бедном районе города, застроенном хибарами и лачугами, а Пэрис Стрит казалась одной из картин Нормана Роквелла. Милые домики на одну семью были окружены ухоженными газонами и чистыми гаражами. К этому времени Скотт уже почти исчез из поля зрения, однако его присутствия до этого хватило, чтобы моя мама забеременела.

    Неожиданно я заметил, что три девушки регулярно наблюдают за мной после школы. Я был еще слишком мал-мне было семь лет — чтобы испытывать к ним какие-либо чувства, кроме братских. Мне очень нравилось приводить время в их обществе: мы смотрели телевизор, плавали в бассейне и просто гуляли, изучая окрестности. Они открыли для меня Пластер Крик, местечко, которое стало мне настоящим убежищем на следующие пять лет, святилищем, защищенным от мира взрослых, где мы с друзьями могли скрыться в лесу, построить лодку и ловить раков и прыгать с мостов в воду. Так что переезд в этот район, где все казалось лучше, и где росли цветы, очень помог мне.

    Мне даже нравилось учиться. Прежняя школа казалась темной, мрачной и ужасающей, а Бруксайд Элементари располагалась в большом здании, рядом, недалеко от Пластер Крик, находились спортивные площадки. Я не мог одеваться в Джей-Си Пенни[6 - Джей-Си Пенни — сеть универсальных магазинов, принадлежащая компании «Джей-Си Пенни».], как мои одноклассники, потому что мама родила сестренку, Джули, и мы жили на пособие. Я ходил в поношенных вещах, которые доставались нам из различных благотворительных организаций. Еще от отца я получил футболку с надписью «Liverpool Rules». Не было сильно заметно, что мы живем на пособие; только год спустя, когда мы были в бакалейном магазине: все расплачивались наличными, а мама вдруг достала талоны на еду.

    Маму беспокоило то, что мы живем на пособие, а меня этот так называемый позор совсем не волновал. Живя только с матерью, в то время как мои друзья имели обоих родителей, я нисколько им не завидовал. Нам жилось хорошо, а с появлением Джули я стал чувствовать себя самым счастливым парнишкой на свете. Я все время защищал и охранял ее, пока пару лет спустя она не стала объектом моих экспериментов.

    К третьему классу во мне развилось твердое противостояние администрации школы, потому что, если что-то шло не так, если что-то было сломано, если кто-то был избит, они сразу вызывали меня в учительскую. Скорее всего, я был виноват в 90 % этих безобразий, но вскоре я так здорово научился врать, выдумывать и обманывать, что почти всегда выходил сухим из воды. Все чаще мне стали приходить в голову бредовые идеи, вроде «а что если отцепить железные гимнастические кольца, которые висят рядом с качелями, использовать их как лассо и запустить в главный витраж здания школы?» Однажды ночью я со своим лучшим другом, Джо Уолтерсом, выбрлсz из дома и проделал этот трюк. А когда это увидела администрация школы, мы, словно лисы, улизнули в Пластер Крик. Нас так и не поймали. (Много, много лет спустя, я анонимно послал в Бруксайд деньги за причиненный ущерб.)

    Мои проблемы с властями увеличивались по мере моего взросления. Я не выносил школьных директоров, а они не выносили меня. Учителя мне нравились вплоть до пятого класса. Все они были женщинами, добрыми и мягкими, и, я думаю, они видели мой потенциал к учебе. Но к пятому классу я возненавидел и их.

    К тому моменту в моей жизни не было ни одного человека мужского пола, кто бы смог контролировать мое антисоциальное поведение. (Как будто кто-то мог им управлять вообще!) Когда сестренке Джули было три месяца, полиция начала слежку за нашим домом — они искали Скотта, потому что он использовал украденные кредитные карточки.

    Однажды вечером они пришли к нам, и мама отправила меня к соседям, пока полицейские ее допрашивали. Пару недель спустя к нам в дом ворвался Скотт, он был в ярости. Он узнал, что кто-то позвонил маме и сказал, что он ей изменяет. Он бросился к телефону и вырвал его из стены.

    Я стал следить за ним повсюду, потому что мама была напугана, а я совсем нет. Он заходил в мою комнату, чтобы воспользоваться телефоном, но я набрасывался на него. Не думаю, что мои попытки дать ему отпор имели успех, но я был готов драться с ним, используя все те приемы, которым он сам научил меня несколькими годами раньше. В конце концов мама послала меня за соседями, но уже было ясно, что Скотту в нашем доме больше не рады.

    Годом позже он снова предпринял попытку возобновить отношения с моей матерью.

    Она полетела в Чикаго с маленькой Джули, но встретиться им так и не удалось — полиция поймала его раньше. У нее не было денег на обратный билет, но авиакомпания согласилась провезти ее бесплатно. Мы навестили его в тюрьме строгого режима, мне это показалось довольно волнующе, но и привело в некоторое замешательство. По дороге домой мама сказала: «Это первый и последний раз», и сразу же подала на развод. К счастью, она работала в юридической фирме, поэтому процедура развода ей ничего не стоила.

    Тем временем восхищение, которое я питал к отцу, росло по экспоненте. Каждое лето я с нетерпением ждал тех двух недель, когда я полечу в Калифорнию. Он по-прежнему жил на втором этаже двухквартирного дома в Хилдэйле. По утрам я просыпался рано, а отец спал часов до двух дня, потому что веселился всю ночь напролет, поэтому мне приходилось искать себе развлечения на первую половину дня. Я ходил по квартире, разыскивая, что было почитать, и как-то наткнулся на большую стопку журналов «Penthouse» и «Playboy». Я просто проглотил эти журналы. Даже прочитал статьи. У меня не было ощущения, что это «грязные» журналы, или что это что-то запретное, потому что отец бы не подошел и не сказал: «О господи, что ты делаешь?»

    Скорее он бы посмотрел и спросил: «Эта девочка чертовски сексуальна, да?» Он всегда старался обращаться со мной, как со взрослым человеком, и этому свободно говорил со мной о женских прелестях и о том, что с ними нужно делать.

    Спальня отца находилась в задней части дома, рядом росло дерево; помню, как он объяснял мне устройство своей системы раннего оповещения и план побега. Если вдруг за ним придут копы, я должен был задерживать их у парадной двери, пока он выпрыгнет в окно, по дереву спустится на крышу гаража, переберется в соседний многоквартирный дом, а оттуда уже на улицу. Подобные речи меня пугали — мне было всего восемь. «А давай копы просто к нам не придут?» Но он сказал, что уже сидел за хранение марихуаны пару лет назад, и что копы бьют его хотя бы за то, что у него длинные волосы. Я от таких слов чуть в штаны не наложил. Мне совсем не хотелось, чтобы папу били. Все это еще более усилило мою ненависть к властям.

    Хотя я сильно переживал за отца, поездки в Калифорнию были лучшим временем в моей жизни. Я ходил на концерты Deep Purple и Рода Стюарта. Мы смотрели фильмы Вуди Аллена и даже фильмы, которые были запрещены для показа лицам до 17 лет. А потом мы сидели дома и смотрели по телевизору сумасшедшие шоу, вроде «The Monkees» и «The Banana Splits Adventure Hour», в котором люди были одеты в собак, ездили на маленьких машинках и искали приключений. Так и я смотрел на жизнь — психоделичную, веселую, яркую. Все было хорошо.

    Время от времени отец приезжал к нам в Мичиган. Он появлялся неожиданно, с огромным количеством чемоданов, которые складывал в подвале. Бывая в Калифорнии, я узнал, что он участвовал в перевозках марихуаны, но по его виду, когда он был у нас, ни о чем и догадаться было нельзя. От его присутствия я был в эйфории. Он, как никто другой, отличался от остальных жителей всего Мичигана. Каждый человек в нашем квартале, каждый, с кем я сталкивался, носили короткие волосы и рубашки на пуговицах с короткими рукавами. Мой отец выходил на улицу в ботинках под змеиную кожу на шестидюймовой серебристой платформе, с нарисованной на них радугой, джинсах-клеш, отделанных вельветом, с массивным поясом, бирюзовых, в обтяжку, футболках, открывающих живот и обязательно с какой-нибудь надписью, и вельветовых рокерских куртках из Лондона. Начинающие редеть волосы спускались до талии, у него были густые усы, подкрученные вверх, и большие бакенбарды.

    Мама не относилась к моему отцу, как к хорошему другу, но понимала, как много он для меня значил, и поэтому всячески поддерживала наше общение. Мы с ним сидели в моей комнате, а когда он уходил, приходила мама, и я писал отцу открытки с благодарностями за подарки, которые он привозил мне, и время, проведенное вместе.

    К пятому классу во мне стал обнаруживаться актерский талант. Я собирал соседских детей, и мы устраивали представления в нашем подвале. Я ставил пластинку, обычно Partridge Family, в качестве инструментов мы использовали швабры и тазы. Я всегда был за Кейта Партриджа, мы делали вид, что пели, и танцевали, развлекая соседских детей, которые сами не хотели участвовать в представлениях.

    Конечно я постоянно искал способ подзаработать денег, поэтому как-то раз, когда мы устраивали очередное представление в подвале одного из моих друзей, я решил, что надо бы брать с детей, которые хотят увидеть концерт Partridge Family, деньги, у кого что было — хоть дайм[7 - Дайм — 10 центов.], хоть никель[8 - Никель — 5 центов], хоть четвертак. Посреди гаража я повесил занавеску, а проигрыватель установил за ней и обратился к собравшимся зрителям:

    — Partridge Family очень стесняются, да и к тому же, они слишком известны, чтобы играть здесь, в Гранд Рапидс, поэтому играть они будут из-за занавески.

    Я зашел за занавеску и сделал вид, будто разговариваю с музыкантами. Потом я включил проигрыватель. Дети были поражены:

    — Они что, правда там?

    — Ну конечно. Но им сейчас нужно быть в другом месте, поэтому вам пора расходиться, — сказал я. Благодарные зрители накидали мне целую пригоршню мелочи.

    Учась в пятом классе, я придумал способ улучшить свои отношения с администрацией школы, которую так ненавидел, но это было необходимо, потому что они собирались исключить меня за то, что я проколол ухо. Однажды учитель спросил у класса:

    — Кто хочет быть президентом класса?

    Я поднял руку и сказал:

    — Я хочу.

    Но тут руку поднял еще один мальчишка. Я бросил на него испепеляющий взгляд, но он продолжал настаивать, что хочет быть президентом. Тогда после урока я вызвал его на разговор и сказал, что именно я буду президентом, и что если он не согласится, ему не поздоровится. Так президентом стал я.

    Директор школы был в шоке. Я отвечал за все собрания, и когда в нашу школу приезжали особо важные гости, сопровождал их я.

    Иногда моя власть основывалась на запугивании, я часто дрался, но у меня была и другая сторона. Бруксайд была экспериментальной школой, программа которой включала обучение слепых, глухих и отсталых детей вместе с нормальными. Как ни странно, все эти дети стали моими друзьями. Известно, какими злыми могут быть дети по отношению к тем, которые чем-то отличаются от них, поэтому инвалидам постоянно доставалось на переменах. Но я стал их самопровозглашенным защитником. Я приглядывал за слепой девочкой и глухим мальчиком, и если кто-то из придурков начинал приставать к ним, я подкрадывался сзади и бил его чем-нибудь по голове. Определенно, у меня уже тогда сформировались свои принципы, от которых я не отступал.

    Учась в шестом классе, я стал приходить домой на ланч, и мои друзья приходили со мной. Мы играли в бутылочку, даже несмотря на то что у нас были свои подружки.

    Обычно мы целовались взасос, а иногда определяли время, сколько должен длиться поцелуй. Я старался упросить свою подружку снять спортивный лифчик и дать мне потрогать ее грудь, но на уговоры она не поддавалась.

    К концу шестого класса я решил, что мне пора жить с отцом. Мама не знала, что со мной делать, я совсем вышел из-под ее контроля. Она не разрешила мне переехать к отцу, я серьезно обиделся. После очередной ссоры она отправила меня в мою комнату, чтобы я остыл и подумал над своим поведением. А я вылез через окно на улицу — по-моему, даже не взяв ничего из вещей, — чтобы поехать в аэропорт, позвонить отцу и как-нибудь сесть на самолет до Лос-Анджелеса. (Прямых рейсов до ЛА не было, но тогда я этого не знал.) До аэропорта я так и не добрался. Мое путешествие закончилось в доме одной из знакомых моей матери, в нескольких милях от собственного дома. Та позвонила маме, и она забрала меня домой.

    После этого случая мама поняла, что мне нужно давать больше свободы. Большое значение имело и появление в ее жизни человека по имени Стив Айдема. Когда Скотт Сен-Джон отправился в тюрьму, мама поняла, что ее идея перевоспитания плохих парней не увенчалась успехом. Стив был юристом и занимался предоставлением адвокатских услуг бедным. Он был добровольцем в VISTA[9 - Volunteers in Service To America — Добровольцы на службе Америке.]на Виргинских островах. Он был честным, трудолюбивым и чутким человеком с золотым сердцем. Мама просто сходила по нему с ума. Как только я понял, что он хороший человек, и что они действительно любят друг друга, я начал сильнее настаивать на своем переезде в Калифорнию к отцу.



    Глава 2

    Паук и Сын


    Об отношениях с отцом, о первых сексуальных похождениях

    Покидая Мичиган в 1974 в двенадцатилетнем возрасте, всем своим друзьям я сказал, что переезжаю в Калифорнию, чтобы стать кинозвездой. Но как только я начал ездить на прогулки с отцом в его синем остине хили, подпевая попсе, звучавшей по радио (что у меня не особо получалось), я объявил:

    — Я хочу стать певцом. Это то, чем я действительно собираюсь заниматься.

    Хотя я так и сказал, я не задумывался над этим обещанием в течение многих лет.

    Я был слишком занят своей любовью к Калифорнии. Впервые в жизни я почувствовал, что это то самое место, где я должен быть. Здесь были пальмы и ветра Святой Анны, люди, на которых я любил смотреть и с которыми любил разговаривать, и время, которое я берег. Я открыл дружбу с отцом, которая крепла с каждым днем. Он считал, что это потрясающе, так как у него был молодой парень, который мог о себе позаботиться, и которого любили все его друзья и подруги. Я не беспокоил его по мелочам; если что, я всегда поддерживал его. Итак, дружба была взаимовыгодна. А я стремительно набирался новых впечатлений.

    Некоторые из наиболее запомнившихся событий случились именно в маленьком доме отца на Палм Авеню. Он жил в одной половине дома, поделенного на две части. В доме была старая кухня и обои примерно 30-х годов. Там вообще не было спален, но мой отец переделал маленький чулан в спальню для меня. Она находилась в задней части дома, и мне приходилось проходить через ванную, чтобы попасть туда. Спальней моего отца была каморка: комната с тремя дверями, которые вели в гостиную, кухню и ванную.

    В комнате были симпатичные черные обои с большими цветами и окно, выходящее на задний дворик, изобилующий утренним великолепием. Я жил там всего несколько дней, когда отец позвал меня на кухню. Он сидел за столом с хорошенькой восемнадцатилетней девушкой, с которой он тусовался всю неделю.

    — Хочешь покурить косяк? — спросил он у меня.

    Будучи в Мичигане, я бы сразу же отказался. Но пребывание в новой обстановке сделало меня авантюристом. Тогда отец вытащил объемную черную коробку от American Heritage Dictionary. Он открыл ее, она была заполнена марихуаной. Используя крышку как место для подготовки, он отсыпал немного «травы», позволяя семенам скатиться к краям крышки. Затем он вынул немного бумаги и показал мне, как скрутить идеальный по форме косяк. Ритуал показался мне увлекательным.

    Он зажег косяк и передал его мне.

    — Будь осторожен, не вдыхай слишком много. Ты же не хочешь выплюнуть свои легкие, — посоветовал он.

    Я сделал небольшую затяжку и вернул ему косяк. Он прошел по кругу несколько раз, и вскоре все мы улыбались, смеялись и чувствовали себя действительно расслабленными. И тогда я понял, что я под кайфом. Мне понравилось это чувство. Это было как лекарство, которое умиротворяло душу и пробуждало чувства. Не было ничего неловкого или пугающего — я не чувствовал, что потерял контроль, — наоборот, я чувствовал, что у меня все под контролем.

    Затем мой отец вручил мне фотоаппарат Instamatic и сказал:

    — Я думаю, она хочет, чтобы ты сделал несколько ее снимков.

    Я подсознательно понимал, что некоторые участки тела будут выставлены на показ, и поэтому сказал ей:

    — Что, если ты снимешь блузку, и я тебя сфотографирую?.

    — Хорошая идея, но я думаю, что будет более художественно, если она покажет только одну грудь, — сказал мой отец. Мы пришли к согласию. Я сделал несколько фотографий, и никто не почувствовал дискомфорта.

    Итак, мое вступление в мир марихуаны было гладким, как шелк. Когда я курил в следующий раз, я был уже профи, крутя косяки с почти аналогичной аккуратностью. Но я не стал зацикливаться на этом, хотя мой отец ежедневно курил марихуану. Для меня это было еще одним калифорнийским событием.

    Моей первоочередной задачей той осенью стало поступление в хорошую среднюю школу. Предполагалось, что я пойду в Бэнкрофт, но когда мы пришли оформляться, то увидели, что здание находилось в районе с дурной репутацией и пугало разными видами бандитского граффити. Это место совсем не призывало: «Давай пойдем в школу и повеселимся». Поэтому мой отец повез меня в школу Эмерсон, которая находилась в Вествуде. Это было классическое калифорнийское средиземноморское здание с роскошными лужайками и цветущими деревьями, и американским флагом, гордо развевающемся на ветру. Плюс, везде, куда бы я ни посмотрел, были разгоряченные маленькие тринадцатилетки, прогуливающиеся в облегающих джинсах Ditto.

    — Чего бы мне это ни стоило, я хочу учиться здесь, — сказал я.

    Все, что потребовалось, это использование адреса в Бел Эйр Сонни Боно как моего домашнего адреса. Конни променяла моего отца на Сонни, который недавно разошелся с Шэр. Но все остались друзьями, и я познакомился с Сонни в свой предыдущий визит, он был хорош на выдумку, поэтому я поступил в школу.

    Теперь мне было нужно найти способ добираться до школы. Если бы я пользовался городским автобусом, то получалась прямая линия, 4.2 мили по бульвару Санта Моника.

    Проблема была в том, что RTA бастовали. Мой отец определился со своим режимом: вставать поздно, ложиться поздно, быть под кайфом большую часть времени, круглосуточно развлекать женщин, — поэтому он не собирался быть мамочкой и отвозить и забирать меня из школы. Его решением стала купюра в 5 долларов на такси, оставленная на кухонном столе. Возвращение домой становилось моей задачей. Чтобы помочь с этим, он купил мне скейт Black Knight с деревянной доской и колесами из глины. Итак, я ездил на скейте или автостопом, или шел 4 мили до дома, исследуя Вествуд, Беверли Хиллс и Западный Голливуд.

    Первый день в Эмерсоне почти закончился, а я так и не нашел себе друзей. Я забеспокоился. Все казалось новым и пугающим. Перейдя из маленькой школы на Среднем Западе, я не очень преуспевал в учебе. Но в конце дня у меня был урок искусства, и там же находился предполагаемый друг — Шон, чернокожий ребенок с ясными глазами и широкой улыбкой. Это был один из тех моментов, когда ты просто подходишь к кому-нибудь и говоришь: «Ты хочешь быть моим другом?». «Да, я буду твоим другом». Оп, вы друзья.

    Ходить в гости к Шону было для меня приключением. Его отец был музыкантом, что было мне в новинку, отец, который идет в гараж, чтобы репетировать с друзьями.

    Мама Шона была настолько заботливой и любящей, насколько можно было представить, она всегда приглашала меня войти и предлагала разную экзотическую еду в качестве перекуса после школы. Я же вышел из мира, где никто не интересовался кухней. Мой кулинарный мир состоял из белого хлеба, Велвиты и говядины. Они ели йогурт и пили странную жидкость под названием кефир. В моем мире это были Танг и Кул-Эйд.

    Но обучение — это улица с двухсторонним движением. Я научил Шона новому воровскому методу, который я изобрел в том семестре и назвал «Удар». Я выбирал жертву, шел ей на встречу и сталкивался с ней, убедившись, что попал на нужный мне предмет. Это мог быть бумажник или расческа, всякая всячина, обычно не превышающая по цене нескольких долларов, потому что это было все, что имели большинство детей.

    Мое недружелюбное поведение не ослабло и в Эмерсоне. Любой, кто пытался мне противостоять любым способом, даже просто попросив уйти с дороги, в ту же минуту получал от меня. Я был хилым парнем, но обладал хорошей реакцией, поэтому вскоре стал известен как парень, с которым не нужно связываться. К тому же, у меня всегда имелась хорошая история, чтобы избежать исключения из школы за драку.

    Возможно, одной из причин того, что я не хотел, чтобы меня исключили, было мое нежелание разочаровать человека, который был положительным примером для подражания в моей жизни в тот период, — Сонни Боно. Сонни и Конни стали для меня вторыми родителями. «Шоу Сонни и Шер» было тогда самой популярной телепередачей, и Сонни был щедр на уверения, что я получу любую заботу, какую только захочу. В его особняке на Холмбай Хиллс была комната для меня и внимательный персонал 24 часа в сутки, чтобы готовить все, что я захочу. Он заваливал меня подарками, как то: новомодные лыжи, лыжные ботинки, палки и костюм, поэтому той зимой я смог поехать кататься на лыжах с ним, Конни и Честити, дочкой Сонни и Шэр. Мы могли сидеть в кресле-качалке, и он рассказывал мне о своих приоритетах в жизни, которые отличались от приоритетов моего отца и даже от приоритетов Конни. Он был за прямоту и равенство. Я помню, как он учил меня, что единственной неприемлемой вещью является вранье. И не важно, буду ли я совершать ошибки или терпеть неудачи на пути, я должен быть честен с ним.

    Однажды я был в его особняке на Бел Эйр во время голливудской звездной вечеринки. Мне не было дела до Тони Кертиса, поэтому я начал ездить туда-обратно на старом резном деревянном лифте. Вдруг я застрял между этажами, им пришлось воспользоваться гигантским пожарным топором, чтобы освободить меня. Я знал, что попал в большую переделку, но Сонни не кричал и не унижал меня перед всеми теми взрослыми, которые наблюдали за спасением. Он просто тихонько преподал мне урок, чтобы я уважал собственность других людей и не играл с вещами, которые для этого не предназначены.

    Мне всегда не нравилось, что существуют какие-то нормы поведения, которые я должен соблюдать. Я был двенадцатилетним ребенком, которому было свойственно непослушание и нарушение всех правил.

    Позже в тот же год, пока мы бродили вокруг дома, Сонни и Конни попросили меня приготовить им кофе.

    — Как насчет того, чтобы вы, ребята, сами сделали себе кофе?

    Я ответил немного дерзко, для меня не составляло труда приготовить им кофе, но казалось, что они помыкают мной.

    Конни отвела меня в сторону.

    — Это недопустимое поведение, — сказала она мне. — Если ты будешь себя так вести, я скажу тебе «недопустимое поведение», и ты сразу поймешь, что тебе нужно пойти и подумать над тем, что ты сделал.

    Да пошла она. Там, откуда я пришел, я мог делать все, что захочу. Я и мой отец превосходно ладили именно потому, что не было никаких правил и инструкций. Он не просил меня делать ему кофе, и я его об этом не просил. Там, откуда я пришел, существовало правило «заботься о себе сам».

    Я подрастал быстро, и это определенно было не по душе Сонни. Все чаще и чаще я был под кайфом, тусовался с друзьями, катался на скейте и совершал мелкие преступления. Если мне что-то запрещали, я сразу же делал это всем назло. Я стремился из всего получать выгоду, и это не нравилось Сонни. Поэтому мы отдалились друг от друга, и меня это устраивало.

    Соответственно, моя связь с отцом становилась сильнее и сильнее. Так, только я переехал к нему, он тотчас стал образцом для подражания и моим героем, поэтому моей миссией было поддерживать нашу сплоченность. Это было также и его обязанностью. Мы были командой. И конечно, одним из связывающих нас событий стали путешествия с целью контрабанды марихуаны. Я стал его прикрытием для подобных поездок. Мы брали семь огромных чемоданов марки самсонайт и заполняли их марихуаной. В аэропорту мы переходили от одной авиалинии к другой, регистрируя эти сумки, так как в то время они даже не смотрели, летишь ли ты этим рейсом. Мы приземлялись в нужном аэропорту, собирали все сумки и ехали в места типа Кеноши, штат Висконсин.

    Во время нашего путешествия в Кеноши мы поселились в мотеле, потому что сделки моего отца занимали несколько дней. Я был непреклонен в том, что хочу пойти на стрелку с ним, но он имел дело с неотесанными байкерами, поэтому он отправил меня в кино, где шел новый фильм о Джеймсе Бонде, «Живи и дай умереть» («Live and Let Die»).

    Сделка заняла более трех дней, поэтому я ходил на этот фильм каждый день нашего там пребывания, и это меня устраивало.

    Нам пришлось возвращаться в Лос-Анджелес с тридцатью штуками в кармане. Отец сказал, что я должен держать деньги при себе, так как если они возьмут парня вроде него со всеми этими деньгами, то его наверняка арестуют. Это меня устраивало. Я предпочитал участвовать в действии, чем сидеть на скамейке запасных. Итак, мы взяли пояс, наполнили его деньгами и привязали к моему животу. «Если они попытаются меня арестовать, ты просто исчезни, — проинструктировал он меня — Просто притворись, что ты не со мной, и продолжай идти».

    Мы вернулись в Лос-Анджелес, а позже я узнал, что мой отец получил только двести долларов за поездку, чтобы доставить «траву» для его друзей Уивера и Башары. Я также обнаружил, что он пополнял свой бедный доход устоявшейся суммой от растущего кокаинового бизнеса. В 1974 году кокаин стал огромным бизнесом, особенно в Лос-Анджелесе. Мой отец был связан со старым американским эмигрантом, который поставлял кокаин из Мексики. Отец покупал кокаин, делил его и продавал своим клиентам. Он не торговал унциями или килограммами, только граммами, 500 мг и 250 мг. Но в течение нескольких дней бизнес начал разрастаться. Он начал толкать и куаалюд[10 - Куаалюд (метаквалон) — обладает успокаивающем, снотворным и противосудорожным действием. В больших дозах весьма токсичен, особенно в комбинации с алкоголем. Здесь и далее, кроме особых случаев, прим. редактора fb2, Hagen.]. Он рассказал доктору слезливую историю о том, что ему никак не удается уснуть, и док выписал рецепт на тысячу куаалюдов, которые обошлись в четвертак за штуку, а рыночная цена составила четыре или пять долларов. Итак, между кокаином и людами, это был достаточно доходный бизнес.

    Отец никогда не пытался утаить от меня свой наркобизнес. Он ничего не рассказывал мне об этом, но я был его тенью и наблюдал за всеми его приготовлениями и сделками. В доме была маленькая, вроде моей спальни, комната за кухней. Из нее дверь вела на задний дворик, там мой отец и устроил свою лавочку.

    Центральное место среди его наркотических атрибутов, находящихся в задней комнате, занимали тройные весы с чашками, которые приносили больше пользы в нашем хозяйстве, чем тостер или миксер. Рабочим блюдцем и подносом для наркотиков ему предпочтительно служила зелено-голубая мексиканская кафельная плитка, идеально квадратная и плоская. Я видел, как он делит кокаин и фильтрует его, а затем берет немного итальянского слабительного «Mannitol» и мельчит его через то же сито, что и кокаин, чтобы оно имело такую же консистенцию. В итоге было важно убедиться, что кокаин смешан с соответствующим количеством слабительного.

    В лавочку заглядывало множество людей, но не настолько много, как вы можете подумать. Мой отец был довольно осторожен в своих делах и знал, что с увеличением активности возрастет и риск. Но недостаточное количество клиентуры возмещалось ее качеством. Среди покупателей было достаточно кинозвезд, телезвезд, писателей и рокзвезд, и масса девочек. Однажды мы даже удостоились визита двух знаменитостей из Oakland Raiders накануне Суперкубка. Они пришли довольно рано, около 8 или 9 вечера, и, сидя на самодельной мебели и глядя глупо и трусливо на околачивающегося вокруг ребенка, смотрелись проще, чем обычная клиентура. Но все сработало. Они получили наркотики, ушли и на следующий день выиграли Супер Кубок.

    Что во всем этом немного напрягало, так это ночные сделки. Именно в такие моменты я видел, до какого отчаяния могут довести наркотики. Я не осуждал это; это было больше похоже на «О, парень действительно хочет этот чертов кокаин». Один парень, ненасытный любитель всякого мусора, был братом известного актера. Он заходил каждый час вплоть до шести утра, трясся, пытался договориться или сжульничать и кормил обещаниями. Как только он стучал в дверь, мой отец выбирался из кровати, и я слышал его вздохи:

    — О нет, снова он.

    Иногда отец даже не открывал дверь, а разговаривал с людьми через окошко. А я лежал в кровати и слышал:

    — Слишком поздно! Убирайся к чертовой матери! В любом случае, ты задолжал мне слишком много. Ты попал на две сотни двадцать долларов.

    Мой отец вел список тех, кто ему должен. Я просматривал этот список и слышал его слова:

    — Если бы я только мог заставить заплатить всех, кто мне должен, у меня была бы вся сумма.

    Было нелегко убедить меня, что мы жили неправильно, особенно по выходным, когда отец брал меня потусоваться в ночном клубе, где он был известен как Бог Сансет Стрип. (Он был также известен как Паук, это прозвище появилось в конце 60-х, когда мой отец взобрался по стене здания в квартиру девушки, на которую он запал).

    В начале 70-х Сансет Стрип была жизненно важной артерией, котороя проходила через весь Западный Голливуд. Улица была постоянно заполнена людьми, болтающимися между лучшими клубами в городе. Там находились «Whisky a Go Go» и «Filthy McNasty's». В двух кварталах от «Whisky» был «Roxy», еще один клуб с живой музыкой.

    За стоянкой «Roxy» размещались «Rainbow Bar» и «Grill». «Rainbow» был территорией Паука. Каждую ночь около 9 он появлялся там и встречался со своим отрядом — Уивером, Конни, Башарой и другими, постоянно меняющимися личностями.

    Подготовка к ночному выходу составляла некий ритуал для моего отца, т. к. он был очень дотошным по отношению к своему внешнему виду. Я сидел и смотрел, как он прихорашивается перед зеркалом. Волосок должен лежать к волоску, одеколон должен быть нанесен в верном количестве. Затем он надевал облегающую футболку, вельветовый пиджак и платформы. В итоге мы пошли к портному, чтобы сшить такую же одежду для меня. Вот что такое подражание отцу.

    Частью ритуала было набрать нужную высоту для хорошего начала ночи. Очевидно, что большую часть наркотического коктейля он приберегал для поздней ночи, но он не хотел уходить из дома без соответствующего начального кайфа, который обычно составляли алкоголь и таблетки. У него имелись куаалюды и плэйсидил, которые служили для замедления реакции. Когда смешиваешь их с алкоголем, стоящий рядом парень замедляет движение. Но мой отец предпочитал тьюнел.

    Когда я выходил с ним, он наливал мне небольшой стакан пива. Затем он разламывал капсулу с тьюнелом. Так как порошок был ужасен на вкус, он нарезал банан и засыпал туда тьюнел. Он забирал часть, в которой было больше порошка, а мне отдавал порцию поменьше. И мы были готовы к выходу.

    Наш королевский прием начинался как только мы подходили к двери «Rainbow».

    Тони, метрдотель клуба, приветствовал моего отца так, будто он был самым важным клиентом Стрипа. Конечно, стодолларовая купюра, которую отец вручил ему, как только мы вошли, не повредила. Тони проводил нас к столику моего отца — престижный столик, прямо напротив огромного камина. С этой выгодной позиции можно было увидеть любого, кто приходит в клуб, или выходит из «Over the Rainbow», ночного клуба в этом клубе. Мой отец был невероятным собственником. Если человек, который не прошел его осмотр, присаживался за столик, Паук приставал к нему:

    — Как ты думаешь, что ты здесь делаешь?

    — О, я только хотел присесть и повеселиться, — отвечал парень.

    — Извини, приятель. Только не здесь. Тебе придется уйти.

    Но если заходил кто-либо, интересный моему отцу, он тут же подбегал и организовывал столик. Патрулирование столиков ставило меня в неловкое положение. Я, конечно, не хотел, чтобы за столиками сидели чужаки, но я считал, что мой отец мог быть добрее и вежливее. Особенно когда пьянчуги и неудачники входили в одно и то же время, он мог быть настоящей задницей. Но он был отличным катализатором, чтобы сводить интересных людей вместе. Если Кейт Мун или ребята из Led Zeppelin или Элис Купер были в городе, они сидели с Пауком, потому что он был самым классным парнем в клубе.

    Мы тусовались в «Rainbow» большую часть ночи. Он не оставался за столиком все это время, только до тех пор, пока не вернутся его дружки, чтобы занять столик, а затем они вертелись около барной стойки или уходили наверх. Мне всегда нравился клуб наверху. Всякий раз как одна из подружек моего отца хотела танцевать, она приглашала меня, т. к. мой отец был плохим танцором.

    Ночь не была полной без кокаина. Наблюдать, как тайным способом принимали кокаин, было отличным развлечением. Опытных любителей кокаина было легко узнать по острому ногтю на правой руке. Они отращивали ноготь в среднем на пол дюйма, придавали ему идеальную форму, в основном он служил мерной ложечкой для кокаина.

    Мой отец ужасно гордился своим ухоженным «кокаиновым» ногтем. Я также заметил, что один из его ногтей был явно короче, чем все остальные.

    — Что случилось с этим? — спрашивал я.

    — Это чтобы не поранить дамочек снизу, когда я использую для этого палец, — ответил он. Боже, это застряло в моем мозгу. Его палец был знаком с «киской».

    Я был единственным ребенком, знакомым со всем этим безумием. По большому счету, взрослые, которые не знали меня, просто меня игнорировали. Но Кейт Мун, легендарный барабанщик The Who, всегда старался, чтобы я чувствовал себя свободно. В хаотичной, бурной, тусовочной атмосфере, где все кричали, шумели, нюхали, выпивали и трахались, Мун находил время, чтобы успокоиться, взять меня под свое крылышко и сказать: «Как поживаешь, малыш? Развлекаешься? А ты разве не должен быть в школе? В любом случае, я рад тебя видеть». Это всегда поражало меня.

    Обычно мы оставались вплоть до закрытия, до двух ночи. Затем наступало время для сходки на автостоянке, которая была полностью забита девчонками и парнями в

    забавной одежде в стиле глэм-рок. Тусовка на автостоянке состояла в обмене телефонами, охоте на «пташек» и поиске места для продолжения вечеринки. Но иногда она становилось сценой для перебранок, в которые чаще всего был втянут мой отец. Он бросал вызов шайке байкеров, а я играл роль малолетнего паренька, пробирающегося в эпицентр разборки и говорящего: «Это мой отец. Он слишком измотан сейчас. Чтобы он ни сказал, не обращайте внимания и простите его. Он не имел это в виду. И, пожалуйста, не бейте его по лицу, т. к. ребенку, вроде меня, очень больно смотреть, как его отца избивают».

    У меня действительно было ужасное предчувствие, что мой отец в конце концов пострадает в драке или в автомобильной аварии. Ночью он был настолько под кайфом, что попытка пересечь комнату превращалась в номер из водевиля, где парень спотыкается, падает и еле-еле стоит на ногах. Он натыкался на мебель, пытаясь держаться за что-нибудь устойчивое, мямлил слова, но все еще собирался забраться в машину и поехать на вечеринку. Я думал: «О черт, мой отец не в состоянии говорить. Это плохо».

    Когда он пил слишком много, я нес ответственность за его охрану, что было для меня нелегко.

    Все это накладывало на меня эмоциональный отпечаток, но я не могу сформулировать каким именно образом. Хотя у меня были друзья в Эмерсоне, и по выходным я ходил с отцом в «Rainbow» как его приятель, я часто был один и стал создавать свой собственный мир. Мне приходилось рано вставать, идти в школу и быть парнем в своем личном коконе. Я не противился этому, т. к. у меня было пространство, где я мог притворяться, творить, думать и наблюдать. Однажды одна из соседских кошек привела котят, и я взял одного из тех пушистых белых котят на крышу горожа за нашим домом, чтобы поиграть. Он был моим маленьким другом, но иногда я бранил его, только чтобы показать свою силу над ним. Во время одной из таких тирад я начал тыкать пальцем в морду котенку. Это не было чем-то смертельным, но это был акт агрессии, что было странно, т. к. я всегда любил животных.

    Как-то я ткнул котенка слишком сильно, и его зуб проколол маленькую губу котенка, и по ней скатилась капелька крови. Я заволновался. Я почувствовал сильное отвращение к себе за то, что причинил вред этому крошечному животному, которое оставалось нежным ко мне даже после того случая. Я испугался, что моя неспособность остановить подобное поведение была знаком начинающегося психоза.

    Но в целом, я бы не променял мой стиль жизни на какой-нибудь другой, особенно на светскую жизнь моих друзей из Эмерсона. Я бывал в их домах и видел отцов, приходящих домой из своих офисов, у которых не оставалось ни времени, ни энергии, ни сострадания для детей. Они просто садились, пили свой виски, курили сигару, читали газету и шли спать. Это была не самая лучшая альтернатива.

    Попытки хоть немного поспать, чтобы на следующий день в школе чувствовать себя отдохнувшим, в то время как люди занимались сексом на диване, нюхали кокаин, слушали стерео, были определенно не светской реальностью. Но это была моя жизнь. В будние дни я оставался дома, но Паук сидел за своим привилегированным столиком в «Rainbow». И в половине случаев продолжение вечеринки было в нашем доме. Я спал дома, когда внезапно я слышал, как открывается дверь и поток безумцев наводняет дом.

    Затем начиналась музыка, смех, дележка наркоты и обычный погром в результате. Я пытался уснуть в своей дальней комнате, которая была соединена только с одной ванной, в которую входили-выходили люди, писая, крича и принимая наркотики.

    Слава Богу, у меня был радио-будильник. Каждое утро в 6:45 он будил меня популярной музыкой. Обычно я еще крепко спал, но шел, спотыкаясь, к шкафу, надевал футболку, шел в ванную и собирался в школу. Затем я проходил по всему дому и оценивал беспорядок. Дом выглядел как поле битвы. Иногда на диване или стульях лежали люди. Дверь моего отца всегда была заперта. Обычно он спал с какой-нибудь девицей, но иногда он бодрствовал, закрывшись в своей комнатушке. Одной из причин, по которым я лелеял свой будильник, был мой пунктик ежедневного посещения школы. Мне нравились почти все мои уроки. Мой отец поддерживал меня на 100 процентов во всех моих занятиях с таким же сумасшествием, серьезностью и удовлетворенностью, с какими жил своей ночной жизнью. Он тоже учился, и я думаю, он осознавал всю важность учебы и готовности впитывать новые идеи, особенно на творческих путях, которые были доступны. Каждый день он использовал какое-нибудь затейливое изотерическое словцо, чтобы я расширял свой словарный запас.

    Он также развивал мой литературные познания, от Харди Бойз до Эрнеста Хемингуэя и других выдающихся авторов.

    В школе я больше всего любил уроки английского. Моей учительницей была Джил Вернон, из всех, с кем я пересекался, она впечатлила меня больше всего. Это была миниатюрная женщина с темными короткими волосами, лет пятидесяти. Она действительно знала, как общаться с детьми, и все, о чем она говорила, что писала, читала, да что угодно, она умела превратить во что-то интересное, увлекательное и забавное.

    Каждый день первые 15 минут урока мы писали дневник. Она записывала начальное предложение на доске, а мы должны были развить это предложение в любую понравившуюся тему. Некоторые ученики писали минут пять и останавливались, я же мог писать весь урок.

    Миссис Вернон регулярно задерживала меня после уроков и рассказывала мне о писательском ремесле, потому что она видела, как я изливаю свою душу в этих эссе.

    «Я прочитала все эти дневники, и должна сказать, что у тебя особый дар к сочинительству, я думаю, ты должен об этом знать и попытаться что-нибудь сделать, — говорила она мне. — Ты должен продолжать писать».

    Когда ты в седьмом классе, и такая замечательная женщина тратит свое время, чтобы рассказать тебе о подобной идее, — это колокольчик, который не переставая звонил все последующие годы в моей голове.

    Примерно в это же время прозвучал еще один звонок. Мой отец рассказал мне о своем первом сексуальном опыте, который был не из приятных. Он пошел в бордель в центральной части Гранд Рапидс. Все проститутки были чернокожими. Моего отца отправили в комнату, и несколькими минутами позже туда вошла женщина средних лет с небольшим животом. Она спросила, готов ли он, но он был так напуган, что выпалил:

    — Простите, но я не могу это сделать.

    А что сделал бы любой другой при таких обстоятельствах? Прийти в такое странное место и связаться с сомнительной личностью, которая не имеет к тебе никакого отношения, да и еще платить за это? Я думаю, что именно из-за своего первого опыта он хотел, чтобы мой оказался приятнее. Я только не знаю, представлял ли он себе, что мой первый раз случится с одной из его девушек.

    Как только я переехал к отцу, мысли о сексе не покидали меня. В действительности, предвкушение, желание, влюбленность в это неизбежное событие обитали в моей голове за долго до того, как я приехал в Калифорнию. Но тогда мне было одиннадцать, почти двенадцать, и пришло время действовать. Девочки моего возраста из Эмерсона не хотели иметь со мной ничего общего. У моего отца постоянно были симпатичные девочки-подростки, о которых я не мог не мечтать, но я не мог решиться подойти к ним. Затем он стал встречаться с Кимберли.

    Кимберли была симпатичной восемнадцатилетней девушкой с мягким голосом, рыжими волосами, белоснежной кожей и огромной, идеальной формы, грудью. Она была божественной, мечтательной личностью, для которой было типично твердо отказываться носить очки, несмотря на ужасную близорукость. Однажды я спросил, может ли она видеть без них, и она сказала, что без очков предметы очень нечеткие. Так почему она не носит очки? «Я просто предпочитаю видеть мир неясным», — сказала она.

    Однажды, прямо перед моим двенадцатилетием, мы все были в «Rainbow». Я был высоко, как маленький воздушный змей, от куаалюда, я набрался смелости и написал своему отцу записку: «Я знаю, что она твоя девушка, но я совершенно уверен, что она подходит для моего первого раза, так что, ты нормально отнесешься к тому, если я займусь с Кимберли сексом сегодня?».

    Он все устроил в один момент. Она была для него всего лишь игрушкой, поэтому мы пошли в дальнюю часть дома, и он сказал: «Хорошо, вот кровать, вот девушка, делай, что захочешь». Кровать моего отца послужила прекрасным началом, т. к. он нагромоздил четыре матраса друг на друга, чтобы получился эффект трона. По-моему это было слишком, я жутко нервничал, но Кимберли сделала все сама. Она направляла меня и была очень нежной и спокойной, и все это было по-настоящему. Я не помню, продолжалось ли это пять минут или час. Это был поистине неясный, туманный, сексуальный момент.

    Это было забавно, и потом я никогда не чувствовал себя ущемленным, но я считал, что, подсознательно, это возможно было что-то, что всегда представлялось мне в дурном свете. И я не проснулся на следующее утро с мыслью: «Боже, что это было?». Я проснулся с желанием пойти похвастаться перед моими друзьями и выяснить, что нужно сделать, чтобы это случилось снова. Но это был последний раз, когда мой отец разрешил мне это сделать. Всякий раз, как у него появлялась новая девушка, я говорил: «Помнишь ту ночь с Кимберли? Что если…».

    Он всегда прерывал меня. «Нет, нет, нет. Это было всего один раз. И даже не поднимай этот вопрос. Этого больше не случится».

    Летом 1975 я впервые, с тех пор как переехал жить к отцу, поехал в Мичиган. Паук дал мне унцию чистейшего Colombian Gold, который находился на вершине пищевой цепи, когда дело касалось марихуаны, несколько сигарет с марихуаной и кусок ливанского гашиша. Это были мои запасы на лето. Естественно, мои друзья Джо и Найт пробовали наркотики впервые. Мы пошли в Пластер Крик, выкурили косяк и начали дурачится, кувыркаться и смеяться.

    Все лето я рассказывал людям об удивительной жизни в Голливуде, о многих интересных людях, которых я встречал, и о музыке, которую слушал и которая составляла коллекцию моего отца, от Roxy Music до Led Zeppelin и Дэвида Боуи, Элиса Купера, The Who.

    В июле того года моя мама вышла замуж за Стива. У них была чудесная свадьба под ивой во внутреннем дворике их деревенского дома в Ловелле. Я почувствовал, что у мамы и сестры Джули дела идут хорошо. Я вернулся в Западный Голливуд в конце лета, желая побыстрее возобновить свой калифорнийский стиль жизни и вернуться к тому, кто станет моим лучшим другом и соучастником в злодеяниях на следующую пару лет.

    Впервые я встретил Джона Эм в конце седьмого класса. По соседству с Эмерсон находилась католическая школа для мальчиков, и бывало мы дразнились через забор.

    Однажды я забрался туда и вступил в схватку с каким-то парнем, который утверждал, что владеет карате. Наверное, он учил только теорию и не имел представления об уличных драках, так как я надрал ему зад перед всей школой.

    Где-то на свалке я связался с Джоном. Он жил выше по Роскомар Роуд в Бел Эйр.

    Хотя район находился в городе, за его домом были горы и гигантский резервуар с огромным водопадом, который перетекал в другой резервуар. Это была идеальная площадка для игр. Отец Джона работал в аэрокосмической компании, он был алкоголиком, поэтому в семье ничего не обсуждалось, не шло речи о чувствах, просто притворялись, что все хорошо. Мама Джона была милашкой, а сестра была прикована к инвалидному креслу.

    В восьмом классе Джон стал моим лучшим другом. Нас объядиняли скейтбординг и марихуана. Иногда мы могли достать марихуану, иногда нет. Но мы всегда имели возможность кататься на скейте. До известной степени, мое катание включало катание с целью перемещения и прыжки с тротуаров, с применением минимума мастерства, пока я добирался до нужного места; на самом деле, это было очень практично. В начале 70-х этот спорт развивался, и люди катались в канализационных трубах, вдоль набережной и в пустых бассейнах. Почти в это же время в Санта Монике скейтбордисты из Дог Паунд подняли скейтбординг на новый, полупрофессиональный уровень. Джон и я занимались этим ради забавы.

    Джон был настоящим американским ребенком. Он обожал пиво, и мы часто околачивались около местного магазина, уговаривая взрослых купить нам пива. Выпивка не являлась моим излюбленным способом кайфа, но это был стимулятор, чтобы выйти из-под контроля и не знать, что может произойти.

    Мы перестали просить людей купить нам упаковку пива и перешли к кражам.

    Однажды мы гуляли по Вествуду и увидели, как работники ресторана грузят ящики с пивом на склад на третьем этаже. Когда они отлучились на минутку, мы вскарабкались на мусороуборочную машину, схватили пожарную лестницу, взобрались по ней, открыли окно и взяли ящик Heineken, которого нам хватило на несколько дней.

    Затем от кражи пива мы перешли к воровству виски из супермаркетов Вествуда. Мы заходили в супермаркет, брали бутылку виски, опускали ее в штанину, натягивали сверху носок и выходили немного прихрамывая. Виски был ужасным на вкус, но мы заставляли себя глотать его. Прежде чем мы успевали это осознать, мы теряли над собой контроль.

    Затем мы катались по округе, врезались в предметы и затевали шуточные драки.

    В какой-то момент Джон решил вырастить свой собственный марихуановый сад, что, по моему мнению, было очень изобретательно. Затем мы поняли, что легче будет разыскать сады чужих людей и воровать их марихуану. Однажды, после недельных безрезультатных поисков, мы нашли участок, охраняемый собаками. Я отвлек собак, Джон украл марихуану, и мы отнесли эти громадные растения в дом матери Джона. Мы знали, что сначала их нужно просушить в духовке, но Джон боялся, что его мама вернется домой, поэтому я предложил использовать чью-нибудь чужую духовку, так как большинство людей в это время работали.

    Мы прошли несколько домов, вломились, включили плиту и затолкали туда всю марихуану. Мы оставались там около часа, и хотя марихуана так и не просохла, мы узнали как легко вламываться в дома людей, и стали регулярно делать это. Мы не воровали телевизоры или драгоценности; нам нужны были деньги, прикольные вещи, или наркотики. Мы шарили по аптечкам, потому что к тому моменту я видел множество таблеток и знал, что искать. Однажды мы нашли огромную упаковку перкодана. Я никогда их не принимал, но знал, что они содержат самое сильное обезболивающее.

    Поэтому я взял ее, и мы вернулись к Джону.

    — Сколько примем? — спросил он.

    — Давай начнем с трех и посмотрим, что будет, — предложил я. Мы оба приняли по три таблетки и сидели без дела несколько минут, но ничего не произошло. Мы приняли еще парочку. Следующее, что мы поняли, был непомерный кайф, нам это понравилось. Но это случилось всего один раз. Мы никогда не принимали перкодан снова.

    Наши маленькие успехи в мелких кражах ободрили Джона. Он жил через улицу от своей старой начальной школы и знал, что вся дневная выручка от буфета хранилась в сейфе и ночью находилась в морозильной камере. Оказалось, что за месяц до окончания шестого класса, Джон украл у вахтера связку ключей от школы.

    Мы разработали план. Как-то ночью мы взяли маски, надели перчатки и дождались полуночи. Ключи подошли. Мы пробрались в буфет, подошли к морозильнику, сейф был там. Мы схватили его и побежали через улицу прямо в дом Джона. В его спальне мы открыли сейф и насчитали 450 долларов. Это было самое успешное дело, на которое мы когда-либо шли. Что теперь?

    — Давай купим фунт «травы», перепродадим, а на разницу купим столько марихуаны, сколько сможем выкурить, — предложил я. Я был раздосадован отсутствием марихуаны и обязанностью чистить трубки, чтобы найти немного смолы ТГК[11 - Тетрагидроканнабинол, ТГК (сокр.) — активный компонент марихуаны, гашиша и некоторых других наркотиков, один из основных каннабиноидов, является ароматическим терпеноидом. Содержится в соцветиях и листьях конопли.]. Я знал, что у Алана Башары может быть фунт марихуаны, разбросанный повсюду, и он у него действительно был. К сожалению, это была дерьмовая марихуана. У меня была идея продавать ее в своем шкафчике в Эмерсоне, но это было слишком изматывающим, поэтому, в конце концов, я принес марихуану домой и продавал ее в своей спальне, постоянно роясь в мешке и выкуривая лучшие косяки. Я все же пытался продать эту дерьмовую марихуану паре наркоманов, живущих через улицу, но даже они ее забраковали. Когда они увидели коробку с перкоданом, то предложили мне пять долларов за таблетку. Я продал сразу всю коробку.

    Кульминацией наших наркотических экспериментов в восьмом классе стали два «путешествия» под действием кислоты. Я не знал никого, кто бы принимал ЛСД; он казался наркотиком другого поколения. До сих пор, это кажется наиболее безрассудным опытом, который заключался не в кайфе и болтовне с девчонками, а в психоделическом путешествии в другой мир. Тогда я видел свою жизнь именно такой, путешествия в неизвестность, в закоулки мозга, в материальное царство, что было недоступно другим людям. Мы спрашивали всех вокруг, но никто из наших опытных друзей не знал дозировку кислоты. Когда я пришел в дом Башары за марихуаной, так случилось, что у него было несколько лент с двадцатью маленькими желатиновыми пирамидками, 10 ярко-зеленых и 10 ярко-красных. Я взял по паре каждого цвета и побежал домой к Джону. Мы незамедлительно спланировали два «путешествия». Первое должно было произойти на выходные. Мы оставили второе на тот момент, когда Джон и его семья поедут в свой дом на пляже в Энсенадо, Мексика.

    Мы начали с красной кислоты. Она была чистая и сильная, поэтому мы получили невероятный кайф. Мы как будто смотрели на мир через очки. Все было ярким и сверкающим, а мы превратились в паровые двигатели, пробегая сквозь леса, прыгая по деревьям, чувствуя себя неуязвимыми для любой опасности. Затем проявлялась возвышенная сторона кислоты, и мы могли управлять собой. Мы решили наблюдать за семьями в их же домах, поэтому врывались в задние дворики и шпионили за домом через окно; поскольку мы были осторожны, мы были невидимы. Мы подползали к окну, наблюдали, как семьи обедают, слушали их разговоры.

    Солнце садилось, и Джон вспомнил, что в тот день его отец возвращался из командировки, и он должен был присутствовать на семейном обеде.

    — Я не думаю, что это хорошая идея. Они поймут, что мы под кислотой, — сказал я.

    — Это мы знаем, что мы под кислотой, но я не думаю, что они смогут это понять, — ответил Джон.

    Я все еще опасался, но мы пошли к нему домой, сели за стол и отобедали с его подвыпившим отцом, милой мамой и сестрой в инвалидной коляске. Как только я взглянул на еду, у меня начались галюцинации, и я не мог даже подумать о еде. Затем я зачарованно стал наблюдать, как открывается рот отца Джона, и как оттуда вылетают большие слова. К моменту, когда родители Джона стали превращаться в зверей, мы оба смеялись, не переставая.

    Не нужно говорить, что нам обоим это очень понравилось. Все было настолько прекрасным, запоминающимся и щедрым на галлюцинации, насколько мы могли себе вообразить. У нас были небольшие галлюцинации от марихуаны, когда мы могли видеть цвета, но ничего такого, где мы могли путешествовать в далекую галактику и внезапно понять все секреты жизни. Поэтому мы едва смогли дождаться нашего следующего «путешествия» в Мексике.

    У предков Джона был замечательный дом на песчаном пляже, который простирался в бесконечность. Мы приняли зеленую кислоту утром, вышли на пляж и проторчали в океане семь часов, катаясь на солнечных бликах на воде, и на дельфины, и на волнах. Те два раза были лучшими «путешествиями», в которых я побывал. Позже казалось, что действительно хороший ЛСД перестали делать, и кислота стала менее стойкой и более токсичной. Я часто впадал в галлюцинации, но никогда больше они не были такими спокойными и чистыми.

    Но я не хочу сказать, что Джон был моим единственным другом в Эмерсоне, потому что это не так. Но опять же, большинство моих друзей были чужими в социальной схеме жизни. Иногда у меня случайно возникало чувство «хуже-чем». Я был хуже, потому что я не был богат, как большинство других детей. Я также чувствовал себя аутсайдером, когда дело касалось девочек. Как и любой нормальный парень в период полового созревания, я застывал при виде любой «горячей» девочки, которая попадала в поле моего зрения. А в Эмерсоне их было полно. Они были богатыми маленькими начинающими примадоннами с именами вроде Дженнифер или Мишель. Их облегающие джинсы Ditto были множества пастельных оттенков и творили что-то действительно невообразимое с их юным подростковым телом. Обрамляли его, делали более стройным, придавали ему правильную форму, идеально упаковывали его. Поэтому я не мог оторвать от них глаз.

    Но когда бы я ни подошел к девчонке и ни попросил ее потусоваться со мной, она отвечала: «Ты шутишь?». Они были прелестными, сексуальными, но они были снобами.

    Все те девчонки хотели иметь парня на пару лет старше или парня с машиной. Для них я был уродом, которого следовало избегать, я ненавидел это. То чувство уверенности и надежности, с которым я жил в другой моей жизни, клубной и тусовочной, где чувствовал себя свободно и мог общаться, просто терялось при девочках из моей средней школы. Они не давали мне повода для уверенности — за исключением Грейс.

    Перед тем, как рассказать об аномалии по имени Грейс, мне следует вернуться назад и возобновить нить моей сексуальной истории. После моей связи с Кимберли, у меня не было контактов с женщинами около года. Но почти одновременно с моим первым опытом, я, благодаря National Lampoon's Photo Funnies, открыл для себя искусство и удовольствие мастурбации. По каким-то причинам, мой отец не касался вопросов мастурбации. Он знакомил меня с каждой самой маленькой частью женской анатомии, но никогда не говорил, что если мне требуется сексуальное удовлетворение, то я могу получить его самостоятельно. National Lampoon вдохновил меня разгадать эту тайну.

    Все эксперименты прошли однажды днем в моей спальне. Я не слишком запаздывал в физическом развитии, но отнюдь не был из ранних. В течение первого месяца, когда я уже был способен получить оргазм или эякулировать, мне стало ясно, что я могу использовать фотографии, чтобы дойти до конца. Удивительно, но я не пользовался огромной колекцией Плейбоя и Пентхауса моего отца. Меня привлекала натуральность девушек из Lampoon, сам факт, что девушки не позировали, чтобы казаться сексуальными. Они были просто настоящими обнаженными девушками. Вскоре после этого я начал злоупотреблять любым журналом, какой мог найти; особенно в средней школе, когда стало настоящим соревнованием знать, сколько раз ты мастурбируешь в день, и какой стимул тебе для этого нужен, и какие приспособления ты привлекаешь к процессу. Но это было значительно позднее. Примерно в это же время мои гормоны взбесились, однажды ночью приключилось замечательное событие, когда за мной присматривала Шер. Я был в восьмом классе и время от времени тусовался с Сонни и Конни, и по какой-то причине им нужно было задержаться, и Шер вызвалась присмотреть за мной ночью. Мы расположились в ее спальне, несколько часов болтали по душам, действительно подружившись.

    Вскоре пришло время ложиться спать. Шэр повернулась ко мне и сказала: «Ладно, пора спать. Смотри, это будет твоя половина кровати, а это моя». Я напрягся — не то, чтобы я собирался предпринять что-нибудь, просто не давала покоя сама идея, что я в постели с таким прекрасным созданием. Но я решил, что все будет хорошо, потому что мы были друзьями.

    Шэр встала и пошла в ванную, чтобы приготовиться ко сну. Дверь в ванную она оставила широко открытой. В спальне было темно, но в ванной горел свет, и я наблюдал, как она снимает одежду, притворившись, что засыпаю. Это было женское обнаженное тело, вытянутое, стройное, особенное и просто возбуждающее. У меня не было особого повода хотеть физических отношений с ней, но в моей голове это сложилось в стимулирующий и почти невинный момент. Через некоторое время она вернулась в комнату и забралась в кровать обнаженной. Я помню, как подумал: «Нет ничего плохого в том, что я лежу рядом с этой прелестной обнаженной женщиной».

    Следующая женщина, которая повысила мое сексуальное образование, была также старше меня. Бекки была бывшей девушкой Алана Башары. Ей было около двадцати-четырех лет, миниатюрная и симпатичная девушка с восхитительными вьющимися волосами. Она тоже сидела на куаалюдах. Я приходил к ней с поручениями, а она принимала несколько людов, мы вваливались в ее фиат и ездили по городу. К концу дня мы приходили домой под кайфом и дурачились. Наши встречи превратились в настоящий инструктаж для меня, т. к. она показывала мне, как правильно удовлетворить девушку.

    Однажды она даже попросила помассировать ей ягодицы.

    — Вау, я бы никогда до этого не додумался! — изумился я.

    В восьмом классе я занимался сексом крайне редко. Но даже тогда я не знал ни одного подростка, который бы трахался. Все мои друзья были обречены оставаться девственниками еще несколько лет, поэтому я получал удовольствие, когда приходил на следующий день в школу и говорил друзьям: «Эй, я провел эту ночь с девчонкой». Их реакцией было «Ого, невозможно поверить!». Они удивились еще больше после моей связи с Грейс в Эмерсоне.

    Все началось, как и большинство моих сексуальных связей в то время, с куаалюда.

    Точнее, с половины люда. Я принес люд в школу и поделился с Джоном. Мы договорились встретиться во время ланча и обсудить, как это — быть под кайфом в школе. К четвертому уроку я был в полной отключке. Я был на уроке журналистики вместе с симпатичной девушкой по имени Грейс, которая была очень физически развита для девочки четырнадцати лет, особенно для японской девочки. Я знал, что она испытывала ко мне влечение. Внезапно я обезумел. Я спросил учителя, могу ли я взять Грейс для задания и побродить вокруг, чтобы найти материал для статей в школьную газету. Я был настойчив, потому что был под кайфом и чувствовал, как животное воздействие куаалюда проходит через меня. Учитель сказал: «Хорошо, только пообещайте, что вернетесь к концу урока».

    Мы с Грейс вышли из класса и прошли по коридору прямо в мужской туалет, в старую превосходную большую уборную, построенную в 30-х годах, с большим количеством кабинок, высоким потолком и огромным окном. Я начал играть с ее грудью и целовать ее, ей это нравилось. Я был под кайфом, а она нет, но она была также возбуждена, как и я, и также хотела этой связи. Как только я начал удовлетворять ее пальцем, в уборную зашел маленький ребенок, увидел нас в кабинке, закричал и убежал. Вместо того, чтобы запаниковать и все прекратить, я решил найти более укромное место.

    Поэтому мы побродили по кампусу и нашли коммунальное помещение за одним из строений. Мы немедля разделись и набросились друг на друга. К моему удивлению, она точно знала, что ей нужно делать. Как только я кончил, я остановился, но поскольку я был тинейджером, мой член все еще стоял. Она мгновенно опустилась на колени и начала делать мне минет, и я снова кончил. Я был поражен, как она догадалась сделать это? Мы оделись и побежали в класс, все время хихикая. Как только пришло время ланча, я рассказал обо всем друзьям, они завидовали и с трудом могли говорить. Для меня это был еще один день на посту, потому что я делал то, что хотел.

    В июле я вернулся в Мичиган и провел там обыкновенное лето, расслабляясь в лесу, на озерах или в персиковых садах, стреляя из моего ВВ пистолета, тусуясь с Джо и Найтом. Но когда лето закончилось, мы с мамой решили, что мне следует остаться в Мичигане на первый семестр девятого класса. Моя мама была беременна третьим ребенком и хотела видеть меня рядом, чтобы я мог почувствовать связь с малышом. Так как мама и Стив жили в Ловилле, в пригороде, мне пришлось ходить в школу в городе с населением около двух тысяч жителей.

    Большинство детей не признавали меня. Все популярные мальчики, бритоголовые сыновья фермеров, называли меня «девчонкой», Голливудом и «педиком», потому что у меня были длинные волосы. Когда начались занятия в школе, я приходил в разной одежде, с разными стрижами и разным поведением, а эти тюки сена хотели убить меня за это. Единственным утешением были девочки, которые ценили меня немного больше. В тот семестр я подцепил горячую латиноамериканскую блондинку по имени Мэри, которая была победительницей конкурса длинных и шелковистых волос от L'Oreal на Среднем Западе. Она была симпатичной и на год старше, но наши отношения так и не переросли в бурный роман, как мне хотелось. Вместе мы проводили большую часть времени, держась за руки и ласкаясь, она позволяла мне трогать различные части своего тела, но никогда не доводила дело до конца. Может, она просто смеялась надо мной, т. к. я был младше и на две головы ниже ее.

    3 октября 1976 мама родила мою вторую сестру, Дженнифер Ли Айдема. Это было счастливое время, между Стивом, Джули, мамой, новым ребенком и Эшли, нашей собакой, образовался настоящий маленький союз. Скрепляя узы с Дженни, я с пользой проводил время со Стивом — он был лояльным ко всем моим поступкам.

    Когда во втором семестре я вернулся в Эмерсон, я заметил изменения. Когда я уезжал, я был главным в королевстве отщепенцев и неудачников. Но когда я вернулся, я превратился в Тони Как-Тебя-Там? Это были новые дети, которые сидели на марихуане, а некоторые из них носили бородки. (У меня еще не было ни единого волоска). Поэтому я придумал новый образ. Я собирался стать актером, главным образом потому, что мой отец занимался этим.

    Паук всегда интересовался актерским мастерством. К тому моменту он начинал уставать от жизни Бога Сансет Стрип. Он был сыт по горло наркотиками и кордоном из людей, штурмующих его дом в любое время суток. Поэтому когда Ли Страсберг открыл филиал своего института в Лос-Анджелесе, мой предок решил записаться. После занятий он приходил домой взволнованный методом игры, тренировкой памяти и всеми этими новыми концепциями. Казалось, это слишком замысловато для понимания.

    Как часть своего плана по началу новой жизни, мой отец обрезал длинные волосы. Внезапно он стал похож на странного, скользкого типа из фильмов 30-х годов. К тому времени ко мне стали придираться, т. к. длинные волосы больше не являлись признаком бунтарства и индивидуальности, поэтому я подстригся и поразил всех своих одноклассников новым имиджем. Когда мой отец начал носить двубортные пиджаки в розовую полоску, черно-белые туфли-лодочки и белые футболки без пуговиц с забавными галстуками, я сразу же приобрел такую же одежду. Теперь пришло время записать меня в школу актерского мастерства. Я посещал детские занятия под руководством Дианы Хал, они были потрясающими. Нас научили, что нужно играть, а не просто притворяться: ты должен побывать в шкуре героя, которого играешь.

    После нескольких месяцев занятий, мой отец просто огорошил меня. Он собирался изменить свое имя Джон Кидис на Блэки Дэммет. В своей фамилии он соединил имя и фамилию одного из своих любимых актеров, Дэшила Хэммета. «Какое сценическое имя ты себе хочешь?» — спросил он меня. Будучи солидарным с отцом, я сказал: «Ну, какое-нибудь имя с фамилией Дэммет, потому что я твой сын». Так появился Коул Дэммет.

    Понимаете? Коул, сын Блэки.

    С того дня его знали как Блэки, и профессионально, и лично. Не Джон, не Джек, не Паук. Но у меня было две разных индивидуальности. Я никак не мог отделаться от имени Тони в школе. Да и в моей семье не собирались называть меня Коулом. Но Блэки называл.

    Чаще называл, чем нет, так как всегда был в роли.

    Когда наши имена устоялись, пришло время завести агентов. Отец нашел агента для себя, а затем получил рекомендации на детских агентов для меня. Ее звали Тони Кельман, она была самым крутым детским агентом во всем Голливуде. К тому времени я уже снялся в кино. Роджер Корман снимал трилогию по фильму «Love American Style» под названием «Jokes My Folks Never Told Me». Это была наиболее существенная картина 70-х с участием симпатичных обнаженных женщин. Режиссер учился с моим отцом в Калифорнийском Университете и однажды он заглянул к нам. Я открыл дверь.

    «Я пришел к твоему отцу», — дружелюбно сказал он.

    Я не знал этого парня, и конечно не знал о его отношениях с отцом, поэтому вытянулся на все свои 5 с чем-то футов и прошипел: «А кто ты такой?»

    На языке тела я говорил: «Я надеру тебе задницу, если ты попытаешься войти, и пусть я всего лишь ребенок». Он был настолько поражен моей самонадеянностью, что задействовал меня в двух эпизодах в роли задиры, рассказывающего пошлые шутки на уроках.

    В это же время меня пригласили для участия в двух детских программах. Конечно же, в обеих программах я изображал плохого парня. Но это была работа. И довольно прибыльная. Мне открыли счет в банке отца, и когда я открыл чековую книжку и увидел там несколько штук баксов, для меня это был шок.

    Я был нарасхват, проходя всевозможные кастинги. Однажды я сидел дома у Джона, когда позвонил Блэки и сказал, что меня взяли на роль сына Сильвестра Сталлоне в фильме «F.I.S.T», его следующим фильмом после «Рокки». Я был так взволнован, что выбежал из дома, вопя и напевая саундтрек к «Рокки», задрав руки. Я был уверен, что стану суперзвездой, потому что играл со Сталлоне, хотя у меня с ним была всего одна сцена за обеденным столом.

    Когда я прибыл на съемки, я подошел к трейлеру Сталлоне и постучал в дверь, считая, что мы должны сблизиться перед тем, как играть нашу сцену.

    — Кто там?» — раздался хриплый голос из трейлера.

    — Это Коул. Я играю в сцене, которую собираются снимать, — ответил я.

    Он медленно открыл дверь.

    — Что тебе нужно? — спросил он.

    — Я играю вашего сына, поэтому я подумал, что нам следует уделить немного

    времени, чтобы я мог развить…

    Сталлоне перебил меня:

    — Нет, я так не думаю, — сказал он и огляделся в поисках родителей.

    — Кто-нибудь, заберите этого ребенка. Уведите его отсюда, — закричал он.

    Мы снимали сцену, и когда я произнес свою большую реплику: «Передай мне молоко», камера не взяла меня крупным планом. Получилась «не-моргай-а-то-пропустишь»-роль, однако это была очередная сумма в банке.

    Съемки в «F.I.S.T.» помогли, когда я пришел в Парамаунт на кастинг к фильму «American Hot Wax», фильм о Бадди Холли и диджее Алане Фриде. Это была масштабная картина, и я пробовался на главную роль, роль президента фан-клуба Бадди Холли. После общего кастинга, бесчисленных вызовов и даже теста на фотогеничность, все свелось к двум кандидатам — мне и самом ярком актере среди детей, Муси Драере. Я был уверен, что получу роль, т. к. Блэки делал все возможное, чтобы помочь мне войти в роль, разучивая все песни Бадди Холли, он даже купил такие же большие очки в роговой оправе. Поэтому, когда мне позвонила Тони и сказала, что я не получил эту роль, я был уничтожен.

    Той ночью Конни взяла меня с собой к другу, и мы устроили настоящий наркотический кутеж: нюхали кокаин, курили марихуану, потягивали спиртное и говорили о том, как я их сделаю в следующий раз и стану самой большой кинозвездой в городе и бла-бла-бла, нескончаемая кокаиновая болтовня между парнем, который потерял роль всей своей жизни, девушкой, которая хотела помочь, но страдала сама, и парнем, который лишь хотел забраться в трусики к девушке. Это продолжалось до рассвета, когда кокаин уже закончился, что привело к реализму, и уже было не так хорошо. Химическая наркотическая депрессия спала, смешалась с неудачной действительностью и превратилась для меня в 24 отвратительных часа.

    Несмотря на другие мои успехи, я был не самым дисциплинированным и прилежным учеником. Я кормился этим, я участвовал в этом, я набирался опыта, но я не посвящал всего себя этому миру. Веселиться с друзьями, резвиться в городе, кататься на скейте остались главными в моем списке. Получать кайф было самым главным.

    До той ночи, когда Конни пыталась меня утешить, я уже успел узнать радости кокаина. Когда мне было тринадцать, Алан Башара зашел днем в наш дом на Палм и сказал отцу, что у него есть немного потрясающего кокаина. Нужно сказать, что в 70-х кокаин был очень сильным и чистым; он не был так напичкан химическими веществами как сегодня. Я уже полтора года наблюдал, как взрослые принимали его в нашем доме, поэтому сказал им, что тоже хочу попробовать.

    Башара сделал для меня линию, и я втянул ее. Двадцатью секундами позже мое лицо онемело, и я почувствовал себя Суперменом. Это был такой расслабляющий эйфорический прилив, что я почувствовал, что вижу Бога. Я думал, что это чувство никогда не прекратиться. Но, бац, оно начало исчезать.

    — Эй, эй, мы можем принять еще немного? — я обезумел. Но Алан должен был уйти, у отца были дела, и я оказался в заднице. К счастью, организму молодого парня не требуется много времени на восстановление. Часом позже я был в норме и развивал новые способности.

    Итак, я влюбился в кокаин с первого взгляда. Я начал шарить по дому, чтобы посмотреть, не осталось ли чего после ночи. Часто оставалось. Лезвием от бритвы я скреб тарелки и чистил пустые стеклянные пузырьки и соединял остатки вместе, затем относил все в школу и делился с Джоном. Но мы всегда дожидались конца занятий. За исключением той половины куаалюда, я никогда не принимал наркотики в школе.

    Кокаин привел меня к героину. Мне было четырнадцать, однажды Конни взяла меня в Малибу. Мы приехали в дом дилера кокаина, где взрослые потребляли большое количество белой пудры из огромной кучи на журнальном столе. Я был там вместе с ними — обезьяна видит, обезьяна повторяет — и мы кайфовали, как могли. В какой-то момент они решили куда-то идти. К тому времени на столе осталась одинокая полоска на зеркале.

    — Ты можешь остаться здесь, делай что хочешь, только не трогай эту маленькую полоску, — сказали они. Я улыбнулся и согласился.

    Как только они закрыли дверь — оп — я втянул полосу. Когда они вернулись, то увидели что полоса «пропылесошена».

    — Где полоса? — спросил кто-то.

    — Ну, я перепутал…, - начал оправдываться я.

    — Нам лучше отвезти его в больницу. Он близок к передозировке.

    Все обезумели. Я не знал, что эта маленькая полоска была белым китайским героином.

    Но я был в порядке. Я понял, героин мне нравится намного больше, чем кокаин. Мне было хорошо от кокаина, но я не чувствовал дрожи или невроза. Мои челюсти не скрежетали. Меня совсем не беспокоило, где достать еще кокаина. Я был как во сне, и мне это нравилось. Конечно, по дороге домой меня стошнило, но это продолжалось недолго. Я просто попросил Конни немедленно остановить машину, и шлеп, прямо из окна. Они внимательно следили за мной, полагая, что у меня остановится сердце, но ничего подобного не случилось. Мне понравился героин, но я не гонялся за ним. К концу девятого класса, внешне казалось, что дела идут на лад. Блэки учился актерскому мастерству и действительно вживался в роли, иногда до пугающей степени.

    Он устроился в Hollywood Actors Theater, 99 — местном театре, вниз по Голливудскому Бульвару. Играл ли он небольшую роль или главную, он с головой погружался в своего героя. Это требовало большой работы с внешним видом героя. Он стал настоящим мастером перевоплощений, меняя свой гардероб, прическу, очки, манеры и поведение. Он украшал свой текст картинками, заметками и вещами, которые символизировали его героя.

    Проблемы начались, когда он начинал жить жизнью своих героев. Это достигло критической отметки, когда он получил роль трансвестита в Hollywood Actor Theater.

    Блэки совершенно не боялся реакции людей и был настолько поглощен этой идеей, что жил как трансвестит несколько месяцев. Он сделал свои фотографии в женской одежде и повесил их над камином, рядом со схемами, графиками и диаграммами, имеющими отношение к трансвеститам.

    Затем мой скандальный, гетеросексуальный отец начал носить облегающие возбуждающие трусики, а все его хозяйство было заключено в нейлоновые колготки. Он носил топы и перчатки с кольцами поверх них. Его макияж был безукоризненным, вплоть до ярко-розовой помады. Он скакал по дому на высоких каблуках, сосал леденец и разговаривал как сумасшедший гей. Ситуация ухудшилась, когда он стал выходить на улицу в таком виде. Он ходил туда-сюда по Голливудскому Бульвару и разговаривал с незнакомцами.

    Сначала я поддерживал его и гордился его отношением к искусству. Но в конце концов, я не выдержал. Мое мужское начало взбунтовалось. И однажды, когда он начал орать на меня из-за каких-то проблем в школе, я назвал его педиком. Как только это слово слетело с губ, мой отец замахнулся на меня. Он был быстр, но каким-то образом мне удалось увернуться от удара. Я тоже хотел ударить его, но на полпути осознал, что нехорошо проявлять насилие по отношению к собственному отцу. К тому времени он оттолкнул меня к книжной полке. Впервые мы противостояли друг другу. В конечном итоге, обошлось без кровопролития, но атмосфера была напряженной и неприятной. И что-то между нами уже не было как прежде.



    Глава 3

    Средняя школа Фэйрфэкс


    О юношестве

    Я никогда не забуду свой первый день в средней школе. Я приехал к зданию средней школы Юни и встретился со своим куратором, чтобы узнать в какой класс мне идти. И тогда она меня ошарашила.

    — Тони, я знаю, что ты три года учился в школе Эмерсон под фальшивым адресом. Ты не живёшь в этом районе, поэтому ты не можешь ходить в школу здесь.

    Я тогда не знал, что это будет одним из самых богатых событиями завихрений судьбы, которые я когда-либо испытывал.

    Я пошёл домой, чтобы узнать, какая средняя школа была в моём районе. Оказалось, что это Фэйрфэкс, длинное здание на углу Фэйрфэкс и Мелроуз. Я пошёл туда на следующий день и чувствовал себя там чужаком в море людей, которые уже знали друг друга. Из-за того, что я опоздал на день, многие классы, куда я хотел попасть, были сформированы. Я не знал учеников, не знал учителей, я даже не знал, где находился кафетерий.

    Когда я начал заполнять свои классные бланки, меня попросили написать своё имя. Я импульсивно написал «Энтони» вместо «Тони». И когда оглашали список, все учителя читали «Энтони», и я не исправлял их. Я просто стал «Энтони», немного другим парнем, который был более зрелым, взрослым и лучше контролировал себя.

    Фэйрфэкс была настоящей гремучей смесью. Там были китайские эмигранты, корейские эмигранты, русские эмигранты, еврейские дети и много чернокожих ребят, так же как и белых. И снова я начал дружить с самыми одинокими и нежелательными детьми в школе. Моими первыми друзьями были Бэн Тэнг, худой, нескоординированный парень в огромных очках, и Тони Шур, девяноставосьмифунтовый слабак с одутловатым лицом. Примерно после месяца учёбы, мы с Тони разговаривали во дворе во время ланча, как вдруг крошечный, сумасшедший, длинноволосый парень, кружась, подошёл к Тони, схватил его за шею и начал трясти. Я не мог сначала понять, было ли это дружеским дурачеством, или этот парень наезжал на моего лучшего в Фэйрфэкс друга. Я ошибался, это не было дружелюбным приветствием. Я вмешался, оттащил его от Тони и прошипел:

    — Если ты ещё раз его тронешь, будешь жалеть об этом всю свою жизнь.

    — О чём ты говоришь? Он мой друг, — протестовал парень.

    Странно. Даже притом, что мы начали с агрессивных фраз типа «я надеру тебе задницу», я почувствовал моментальную связь с этим замечательным маленьким странным созданием. Тони сказал мне, что его зовут Майкл Бэлзари, который скоро будет известен как Фли за пределами школы Фэйрфэкс.

    Майк был ещё одним изгоем в Фэйрфэкс. Он родился в Австралии. Его отец был таможенным агентом, который вместе с семьёй переехал в Нью-Йорк и наслаждался довольно консервативным, стабильным образом жизни до тех пор, пока мама Майка не завела роман с джазовым музыкантом. Родители Майка расстались, и он вместе со своей сестрой, мамой и новым отчимом переехал в Лос-Анджелес.

    Майк был крайне стеснителен, беззащитен и более закрыт, чем я, поэтому я играл главную роль в отношениях, которые развивались долгое время и были прекрасными, потому что мы давали друг другу очень много. Хотя для него это также имело отрицательную сторону, потому что временами я был просто ублюдком и подлым хулиганом.

    Майк никогда не ходил никуда без своей трубы. Он был первой трубой в школьном ансамбле, поэтому мы работали вместе — в том году я участвовал в постановке пьесы. Я был поражён его музыкальными навыками и тем, что его губа всегда раздувалась от игры на трубе. Его игра на трубе также открыла мне целый мир — мир джаза. Однажды Майк поставил мне записи Майлза Дэвиса, и я понял, что этот стиль музыки был спонтанным и импровизационным.

    Даже притом, что Майк жил в более или менее традиционной семье, ситуация в его доме казалась такой же хаотичной, как и у меня. Он завораживал меня историями о своём бесконтрольном отчиме, Уолтэре. Долгие годы у Уолтэра были проблемы с алкоголем. Он вылечился, в то время я ничего не знал об этом процессе, но тогда он был настоящим отшельником. Я очень редко видел его, а в те редкие дни, когда мне это удавалось, он был очень грубым и кричал, потому что Майк один раз забыл выбросить мусор в нужный день. Каждый раз Майк говорил: «О, о, я забыл, что сегодня четверг. Мне сильно попадёт».

    Мама Майка была очень милой, несмотря на её причудливый австралийский акцент. Но в первые месяцы нашего с Майком знакомства, он всё время говорил о своей старшей сестре, Карен, которая была в Австралии. «Она просто сумасшедшая», — говорил он мне. «Она очень сексуальная. У неё миллион парней, и она лучшая гимнастка Голливудской средней школы». Я должен был встретиться с этой сестрой Бэлзари.

    Позже в том учебном году, Карен, наконец, приехала. Она была молода, привлекательна и невероятно прямолинейна. Тогда мы с Майком часто оставались на ночь друг у друга. На самом деле в комнате Майка стояли две крошечные кровати, одна для него, одна для меня. Также у родителей Майка было горячее джакузи на заднем дворе, и однажды ночью Майк, Карен и я сидели в этом джакузи и пили вино. Рука Карен непрерывно скользила ко мне под этими пузырями, и когда Майк сказал, что уже пора спать, и я практически сказал то же самое, Карен схватила меня. «Останься», — попросила она. Пришло время встретиться с сестрой один на один.

    Карен немедленно взяла инициативу на себя. Она начала ласкать меня, потом отвела к себе в спальню, и следующие три часа она представляла мне множество различных сторон секса, о возможности которых я даже не подозревал. Она играла в свою игру, делая многие вещи, например, подходила к раковине, возвращалась назад с наполненным горячей водой ртом и делала мне минет. Что, Господи, я сделал, чтобы заслужить этот прекрасный голос?

    На следующий день Майк спросил: «Как тебе моя сестра?». Я рассказал ему всё в деталях, потому что, в конце концов, она была его сестрой, и я горячо поблагодарил его за то, что он представил нас друг другу. Спустя много-много лет он подошёл ко мне и сказал: «Мы действительно хорошие друзья, но есть что-то, что беспокоило меня эти годы. Когда ты был в комнате с моей сестрой, я вышел из дома и заглянул в окно на несколько секунд». В те давние времена мне было бы всё равно, но вероятно это хорошо, что он сказал мне это, выждав именно столько.

    Майк много курил траву, когда я впервые встретил его, поэтому я начал всё чаще и чаще заглядывать в запасы своего папы, чтобы удовлетворить наши потребности. Я знал тайники над книжными полками, где он хранил свои недокуренные косяки. Но он запирал свои основные запасы в том же шкафу, где хранил весы. Однажды мы с Майком тусовались в подвале, в мастерской его отца, и я нашёл огромную связку отмычек. Шанс был один на миллион, но я спросил Майка, могу ли попробовать эти ключи для шкафа Блэки. Уверенный в том, что я делаю, я нашёл именно тот, который подходил. И я стал аккуратно растаскивать отцовские запасы травы, таблеток и кокаина. Майк был впечатлён, что я мог взять горсть и оставить всё таким неповреждённым, что Блэки никогда не понимал, что чего-то не хватало.

    В том семестре Фли и я впервые поехали отдыхать вместе, мы поехали покататься на лыжах на гору Мэммот. Поездка на автобусе грейхаунд была классическим развлечением смеси угнетённых и несчастных людей: девочка с чёрным глазом, только что уволенный с работы наркоман, сидящий на спиде, вся автобусная культура странных людей и мы, два зелёных ребёнка.

    В автобусе я сразу же пошёл в задний туалет, выкурил полкосяка и передал его Майку, и он повторил ритуал. К тому времени, как мы приехали в Мэммот, началась снежная буря, и она была чёрной как смоль. Нашим планом было провести ночь в прачечной отелей, эту уловку подсказал мне один из моих друзей в школе Эмерсон. Но автобус, ехавший в Грэйхаунд высадил нас в середине ничего. Мы пошли в примерном направлении отелей, и внезапно у Майка ужасно заболел живот. Мы шли и шли, замерзали, а Майк почти плакал от боли. Когда уже практически началось обморожение, мы повернули наугад и нашли отели. Войдя в прачечную, мы достали спальные мешки и разложили один под хрупкой фанерной полкой, а другой на ней. Я сунул несколько четвертаков в сушилку, чтобы включить её, и свернулся на полу, а Майк спал на той хрупкой полке, которая была предназначена держать несколько фунтов одежды.

    На следующее утро мы пошли взять на прокат лыжи. Мы выбрали себе всё оборудование, и Майк попытался расплатиться кредиткой, которую ему дала его мама, но семнадцатилетняя девушка за прилавком не принимала её. Она настаивала на том, что мама Майка должна была лично присутствовать там, чтобы авторизовать использование карты.

    Майк попробовал объяснить, что его мама уже на спуске с горы, но девушка была непреклонной. Я должен был спасти эту поездку, поэтому я вышел на улицу и обратился к леди, которая готовилась покататься на лыжах со своими детьми. Я попросил её дать мне на время куртку, лыжи и очки. Каким-то образом я убедил её, надел её меховую куртку, шапку и большие квадратные солнечные очки. Я взял наши варежки и шапки и запихал их в куртку, чтобы сделать грудь. Я вспомнил голос мамы Майка, пошёл обратно в лыжный магазин и направился прямо к девушке за прилавком.

    — Поверить не могу, что из-за этого мне пришлось спускаться с гор. Это моя карта, и я дала её своему сыну. В чём проблема? — сказал я.

    Девушка безумно испугалась голоса этой сумасшедшей женщины, доносившегося из за лыжной маски, и мы получили свое оборудование. Мы отлично проводили время, ловя кайф на бесплатном подъёмнике и устраивая везде суматоху. Мы были настоящими маленькими засранцами, и нам это нравилось. Майк вообще не умел кататься на лыжах; впервые спускаясь с горы, он упал около пятидесяти раз. А в третий раз он уже не отставал от меня. Он просто заставил себя научиться кататься на лыжах за один час.

    Тем вечером мы вернулись в прачечную и, включив сушилку, провели там ещё одну ночь. Прошёл второй день катания на лыжах, и настало время ехать домой. По какой-то причине я решил, что в лыжном магазине была плохая система работы с инвентарём, поэтому эти лыжи теперь наши. Мы пошли на автобусную станцию и погрузили эти арендованные лыжи на автобус вместе с другими лыжами. Мы почти сели в автобус, когда подъехала машина шерифа. Шериф вышел и сказал:

    — Вы двое. Быстро сюда.

    — В чём проблема? — спросил я невинно.

    — Эти лыжи краденые. Мне нужны ваши документы, — сказал он.

    — О, нет-нет-нет, мы не брали их. Вы думаете, мы забрали эти лыжи себе? Нет, нет, мы взяли их в аренду, и мы как раз хотели отнести их обратно. На самом деле мы, наверное, можем просто оставить их здесь и пойти, — отчаянно оправдывался я.

    Наконец, мы убедили этого парня только оштрафовать нас, и мы пообещали вернуться и решить эту проблему. Мы приехали обратно в Голливуд. Наша поездка удалась на все сто, даже с небольшим плохим привкусом от истории с шерифом в конце. Прошло некоторое время, не было ни звонка, ни вызова, ни плохих новостей с севера. А потом в один день это произошло. Майк и я, оба следили за почтой, но в один и тот же день, когда мы были в школе, и Блэки, и Уолтер получили письма.

    Теперь у нас были серьёзные проблемы. Уолтер был строгим, и у моего папы не было в жизни никаких дополнительных неудобств до этого момента, когда дети должны были прийти в суд в Мэммоте вместе с родителями. Теперь этим парням пришлось взять на себя эти проблемы. Мы думали, что это просто конец света, но довольно странно, что оба наших папы использовали эту поездку в суд как возможность сблизиться со своими сыновьями. В конечном счёте, мы отделались лёгким наказанием, всё, что нам нужно было делать, это в течение полугода каждые два месяца писать им письма о том, чем мы занимались.

    Но моя лыжная авантюра с властями была мелочью по сравнению с тем, что случилось с Блэки той осенью.

    Был отличный осенний калифорнийский день, солнечный и прекрасный. Я пришёл домой из школы около половины четвёртого, как и в любой другой день, но мой папа, казалось, был чем-то расстроен. Мы были в гостиной, где было милое красивое окно, которое выходило на наш передний двор, когда вдруг Блэки замер. Я выглянул и увидел этих похожих на медведей гризли, больших, как дровосеки, парней, скрывающихся на нашем дворе. Мой папа положил руку мне на плечо и сказал: «Я думаю, у этих парней может быть прикрытие».

    Как только он сказал это, они выбили нашу входную дверь из цельного дуба. В ту же секунду, они вскрыли заднюю дверь, и отряд парней с дробовиками, пистолетами, в бронежилетах ворвался внутрь. Их дробовики были заряжены, подняты и направлены прямо на моего папу и меня. Они все кричали: «Стоять! Стоять! На пол!», как будто это было какой-то огромной операцией. Одно неосторожное движение пальца, и мы были бы нашпигованы свинцом. Они пристегнули нас друг к другу наручниками, посадили на диван и начали систематично разрушать наш дом.

    Оказалось, что несколько ночей назад мой папа вызвал проститутку, но когда она приехала, моему папе она не понравилась. Ради спортивного интереса он предложил ей немного кокаина. Она выбежала из дома, позвонила в полицию и сказала им, что Блэки мог быть тем наркодилером голливудских холмов, который в то время терроризировал весь Лос-Анджелес.

    Следующие два часа копы провели, разрывая матрасы, просматривая каждый дюйм одежды в шкафу и воруя красивые раскладные ножи, которые я купил в Тихуане, чтобы, придя домой, подарить их своим детям. К счастью, они не находили наркотиков. В тот момент, когда я подумал, что они не обнаружат сокровищницу моего папы, один из этих тупоголовых засранцев проделал отверстие в потолке в заднем туалете и всё нашёл. В тот момент мой отец и я поняли, что игра окончена. Они вытащили оттуда кучи кокаина, сумки травы и огромную флягу таблеток.

    Они думали, что делать со мной. Они говорили о том, чтобы отправить меня в тюрьму для несовершеннолетних, но я знал, что мне нельзя было попадать туда, чтобы я мог помочь Блэки заплатить залог. Я убедил их, что был непричастен ко всему этому и, что утром мне нужно быть в школе. Наконец, они решили, что я мог остаться в перерытой квартире, и забрали Блэки.

    Мы оба были сокрушены. Я боялся, что папу заберут на долгие годы. Я позвонил Конни, и она уговорила своего нового парня представить свой дом как имущественный залог. На следующий день Блэки вышел из тюрьмы. У него осталось около семи тысяч, на которые ему нужно было немедленно нанять хорошего адвоката; это было слишком тяжело для нашего бюджета, поэтому ему пришлось приостановить свой дилерский бизнес и больше заниматься актёрской игрой.

    К счастью для нас, несколько месяцев назад я получил роль в рекламе Кока-Колы, и это было довольно хорошим заработком для пятнадцатилетнего подростка. Но это вызвало некоторые трения с моим отцом, потому что я зарабатывал больше денег, чем он. Он даже попытался заставить меня платить часть за жильё, что стало яблоком раздора между нами, потому что он уже забирал двадцать процентов моего актёрского дохода, и я сказал: «Ну нет, так не пойдет». Вместо этого я дарил Хайе цветы и читал ей стихи. Все охали и ахали, а учитель постоянно прощал мне мои слабости. Хайа смущалась, но она понимала, что парень сходит по ней с ума. Это ознаменовало начало наших с ней отношений, но это было тяжелое начало, которое растянулось на следующий учебный год.

    Ко второй половине десятого класса у меня закончились все деньги, которые я накопил благодаря моей актёрской карьере, которой я больше не занимался, потому что хотел сконцентрироваться на том, чтобы быть обычным парнем из средней школы. Поскольку доход Блэки был скудным, я устроился на полставки разносчиком в элитный винный магазин «John and Pete's». Я любил эту работу. Я ездил как попало, нарушая все правила, превышая скорость, двигаясь по неверной стороне улицы и мешая движению, чтобы выполнять свои доставки и экономить время на обратный путь к магазину. Спустя несколько недель, я понял, что если я прятал бутылку вина или упаковку из шести бутылок в складском мусоре, я мог позже вернуться туда, достать их и напиваться всю ночь. Кроме того, тридцать баксов, которые я зарабатывал за смену, когда работал несколько дней в неделю, были моими деньгами на расходы.

    Но мой первый год в Фэйрфэкс был по большей части оазисом вдали от ответственности. У меня было свободное время, чтобы бродить, играть и бесцельно гулять, находить что-то новое, разговаривать, вредить, воровать, разрушать, встречаться с друзьями, пытаться найти немного травы и, может быть, поиграть в баскетбол. Действительно не было никакого давления, никакого беспокойства. У меня могла быть домашняя работа, но делал я её после обеда.

    Майк постоянно был со мной. Во время тех долгих прогулок мы проходили мимо этих одно-, двух-, трёх-, а иногда четырёх- и пятиэтажных квартирных домов, которые были построены вокруг центрального бассейна. Однажды у меня возникла удивительная идея. Я посмотрел на здание и сказал: «Это же трамплин для прыжков в воду, друг мой».

    У меня в Мичигане некоторый опыт прыжков в водоёмы с железнодорожных эстакад. Иногда мы ждали, прямо пока не пойдёт поезд, это было безумным приключением. Майк ко всему относился как к игре, поэтому мы начали с прыжков в воду с двухэтажных зданий. Нам было всё равно, что вокруг бассейна загорали люди; это было даже веселее, быть парнем, который вылетел с небес и приземлился рядом с ничего не подозревающим загоравшим там человеком.

    Если был шанс быть пойманными, то мы прыгали и тут же уносились как летучие мыши из ада, продираясь сквозь задние дворы. Но были случаи, когда мы выплывали из воды и видели, что опасности быть пойманными не было, и это давало нам ещё одну возможность ввергнуть кого-нибудь в шок, вопя, танцуя или корчась.

    Мы, наконец, добрались и до пятиэтажных зданий. Нашим любимым было то, что находилось на Кингз Роуд. Мы залезли на крышу, посмотрели вниз и увидели бассейн размером с почтовую марку, и мы решили сделать это. Затем я начал экспериментировать с разными стилями прыжков, я не нырял в бассейн, сначала я просто прыгал на крыше здания, выполняя разные движения супермена. Потом я разбежался и вместо того, чтобы прыгнуть далеко вперёд, я прыгнул прямо вверх, описал дугу, перевернулся вниз, а затем опустился точно в бассейн.

    Глубина бассейнов не имела значения. Чтобы приземлиться, не нужно много воды. Если бассейн мелкий, то в момент касания воды, тело нужно направить в бок, чтобы использовать и ширину, и глубину воды.

    Мой папа знал о наших прыжках, и он далеко не был фанатом этого. Он не пытался положить этому конец, но время от времени читал мне лекции: «Не надо прыгать. Ты же знаешь, что всё время куришь траву. Это плохая комбинация». В то время мы не обсуждали многие вещи. Он жаловался, а я игнорировал его и говорил: «А мне всё равно. Пошёл ты».

    В один июньский день в тот год Майк и я осматривали один квартирный дом ниже по улице в квартале от моего дома. Бассейн был маленьким и в форме слезы, и самая глубокая точка была в самой маленькой части слезы. Чтобы залезть на здание, нужно было использовать наружную лестницу, мы навели много волнения, взбираясь, и кто-то начал орать на нас, чтобы мы спустились.

    Мы даже и не думали о том, чтобы остановиться. Я сказал Майку начинать, и он прыгнул, я услышал всплеск воды. Потом я влез на лестницу. Я даже не посмотрел вниз, чтобы измерить угол — я был больше обеспокоен людьми, которые орали.

    Я прыгнул и, когда был в воздухе, понял, что переусердствовал с прыжком и промахнусь мимо бассейна, но я ничего не мог с этим поделать. Бетонный пол приближался ко мне, я с ударом приземлился на пятки и промахнулся где-то на десять дюймов. Я был ошеломлён, упал назад в бассейн и начал тонуть. Каким-то образом, несмотря на состояние паралитического шока, я смог вытолкнуть себя из бассейна, перекатиться на участок бетона и издать этот нечеловеческий звук, который, казалось, исходил из глубин ада.

    Я осмотрелся и увидел Майка, но я не мог пошевелиться. Кто-то вызвал скорую помощь, и медики неуклюже закатили меня на носилки, почти роняя меня в процессе. Они не зафиксировали носилки в машине скорой, поэтому я бился в агонии весь путь до больницы. Были боль, шок и ужас, я знал, что что-то серьёзно повреждено, потому что я всё ещё не мог двигаться.

    Они отвезли меня в госпиталь Синайский Кедр, я прошел рентген, и, спустя некоторое время, доктор вошёл в палату и сказал:

    — Вы сломали спину, и всё не очень хорошо.

    Я сохранял достаточно оптимистичный и бесслёзный взгляд на всё это, но, когда он дал мне прогноз, я начал плакать:

    — А как же моё лето? Как же мой атлетизм? Как же моя жизнь?.

    Я начал отчаянно уговаривать каждую проходящую мимо медсестру дать мне обезболивающее, но они ничего мне не давали без разрешения доктора. Затем, крича, ворвался Блэки:

    — Что я тебе говорил? Кто теперь прав? Разве я не говорил тебе, что это когда-нибудь произойдёт? Ты куришь траву. Ты прыгаешь с этих крыш. Это должно было случиться.

    А я просто посмотрел на медсестру и сказал:

    — Кто-нибудь заберите его отсюда. Ему нельзя здесь находиться.

    Наконец, они стали меня лечить, присоединили ремнём искусственную дыхательную систему с поясом вокруг груди. Мне сказали, что мой позвоночник был сплющен как блины, и месяц растяжек поможет вернуть его в нормальное положение.

    В первую неделю в госпитале меня навещали Майк, Хиллел и ещё несколько друзей. К тому времени я завоевал Хайю, и она была типа моей подругой. Однажды она навестила меня, прилегла на кровать и дала мне почувствовать её сверху, и это было реальным удовольствием: «О'кей, я сломал спину, но зато мои руки на груди этой девушки, в которую я влюблён со своего первого урока испанского».

    После двух месяцев растяжки я начал сходить с ума от отсутствия движения. Однажды пришёл Хиллел, и я сказал ему:

    — Я не могу здесь больше здесь находиться. Ты должен забрать меня отсюда.

    Он спустился вниз, чтобы приготовить машину, а я развязал пояс, перевернулся и встал на две ослабленные ноги. Сверкая своей голой задницей из больничного халата, я стал, как Франкенштейн красться по коридору. Все медсёстры обезумели и кричали, что мне нельзя никуда уходить ещё две недели, но мне было всё равно. Каким-то образом я спустился по лестнице, и Хиллел помог мне залезть в машину. До того, как я пошёл домой, я уговорил его отвезти меня к зданию, где я разбился, чтобы я смог понять, что я сделал не так.

    Я провёл следующие несколько недель в своей постели в горизонтальном положении. Отлично, что меня навещала подруга моего отца по имени Ларк, красивая, относительно успешная, двадцати с небольшим лет актриса. Она приходила в любое время: в течение дня, поздно вечером, когда угодно, чтобы сексуально лечить меня. Я снова надел свой пояс, и приходилось всё время говорить ей, быть очень аккуратной, но на мне безумно прыгал этот дикий призрак нимфоманки. Это делало мое выздоровления немного более приятным.

    Тем летом я поехал назад в Мичиган, но у меня всё ещё были проблемы со спиной. Каждый раз, когда я делал рентген, врачи всегда говорили, что она не выглядела хорошо — она была изогнута, позвоночник всё ещё был сжат. Это были плохие новости. Но через какое-то время моя спина постепенно улучшалась. Однажды Майк приехал ко мне в Мичиган. Он пришёл ко мне домой после этой утомительной поездки, абсолютно измученный и лишённый сна, потому что всю дорогу он был зажат между огромным храпящим индейцем и кем-то, кто постоянно вскакивал. С собой него был журнал Пентхаус, я помню, как открывал его, и все страницы были склеены. «А, это так и было, когда я купил его», — врал Майк.

    Но он был счастлив как кролик, когда вселился. Моя мама относилась к нему как к своему собственному сыну, а Стив дал нам свою машину, чтобы посмотреть Мичиган. Мы взяли палатки и поехали на Верхний Полуостров, навестили мою тётю и двоюродных братьев с сёстрами, а потом катались на водных лыжах. Мы были двумя парнями, взрослыми снаружи и детьми внутри, но, конечно, не воспринимавшими себя детьми, а считавшими себя Хозяевами Вселенной и всех форм жизни, включая взрослых. Мы были хипповее, круче, красивее, мы знали больше, чем они, обо всём, о чём можно знать больше. И нам это нравилось. Юность — такое весёлое время жизни, потому что ты думаешь, что всё знаешь, и ты ещё не добрался до той точки, когда понимаешь, что не знаешь практически ничего. Наше лето было весёлым, и, когда Майк был готов вернуться назад, я помню, как моя мама пришла с огромным количеством сумок с едой для этого бедного парня, которому приходилось ехать обратно домой на автобусе. Она испекла ему ореховый пирог, дала ему огромную, промышленных размеров сумку с карасями из Фермы Пепперидж и относилась к нему как к маленькому принцу.

    Я вернулся к началу своего второго года в Фэйрфэкс, но дома возникало всё больше и больше проблем. После ареста, пока мой папа ожидал приговора, он стал намного более осторожным. Он полностью прекратил продавать наркотики и стал типичным голодающим актёром. Мы воевали из-за самых бытовых вещей. Однажды он был взбешён тем, что я съел тарелку его супа; в другой раз я разозлил его, когда съел из холодильника сэндвич, который он весь день хотел съесть сам.

    В то время Блэки также попробовал установить для меня комендантский час. Он самостоятельно решил, что я должен быть дома к двенадцати. Если я нарушал комендантский час, меня не пускали домой. Однажды вечером я пошёл покататься на скейте и вернулся домой несколькими минутами позже полуночи, и дверь была заперта. Наконец, он подошёл к двери сильно рассерженный:

    — Что я тебе говорил? Вход сюда закрыт после двенадцати.

    Он жаловался на то, что ему нужно было рано вставать, чтобы идти на актёрские курсы, а я прерывал его сон. И это говорил парень, который не давал мне уснуть до шести утра, когда я учился в младшей школе.

    Когда это снова повторилось, вышел мой сосед и разрешил мне переночевать на его диване, но я отказался. Я попробовал оставить своё окно немного приоткрытым, чтобы я смог прокрасться обратно, но мой отец уделял много внимания безопасности, поэтому проверял, всё ли в порядке с домом, перед тем как идти спать. И мне пришлось снова разбудить Блэки, он был ещё более зол в этот раз. Он затолкал меня на кухню и сказал, что либо я следую его правилам, либо проваливаю.

    Это было безумием. Я позвонил Донди Бастону, своему другу, и спросил, не нужен ли ему сосед по комнате. Я встретил Донди в свой первый год в Фэйрфэкс, но к одиннадцатому классу, он бросил учёбу и продавал траву из своего собственного дома на Уилкоксе. Он был единственным шестнадцатилетним парнем, кого я знал, у которого были средства на собственное жильё и отличную маленькую машину. Он согласился, чтобы я переехал к нему, но сразу точно выложил мне, сколько я должен был платить за жильё, и какие у меня были обязанности по дому.

    В середине дня в своей огромной машине приехала Хайа, и мы начали загружать мои вещи. Они представляли собой немного одежды, мою стереосистему и большую неоновую вывеску Билиард Шэмрок, которую мне подарил мой отец. К сожалению, когда я выезжал на дорогу, Блэки пришёл домой.

    — Эй-эй-эй! Куда это ты собрался? — спросил он.

    — Я уезжаю. Ты меня в последний раз видишь.

    — Что это за вещи в машине? — спросил Блэки.

    — Это мои вещи, — продолжал я.

    — Это не твои, это мои вещи.

    — Ты подарил мне всё это, — напомнил я ему.

    — Я подарил тебе всё это, потому что ты в моём доме. Если ты не в моём доме, это не твои вещи.

    У нас произошла эта большая сора с аргументами и доказательствами, которую я проиграл, но в тот момент мне было всё равно. Я просто хотел уехать.

    Я переехал к Донди и сразу же понял, что он опережал это время во многих вещах. Во-первых, у него была экстраординарная коллекция записей (большая, со специальными полками, построенными для них) и действительно отличная аудиосистема. Одним из его занятий, кроме того, что он был безумным парнем и курил траву, была музыка, он слушал её весь день и всю ночь. Каждый час, когда он не спал, в доме крутились пластинки. К счастью, у него у него был невероятный музыкальный вкус. Он не был одним из тех парней, который увлекались только ска, панк-роком или старым блюзом, ему нравилось всё. У него были друзья в звукозаписывающих компаниях, поэтому он всегда получал дополнительные копии альбомов Дэвида Боуи или Talking Heads.

    Наш дом также превратился в место для вечеринок, и мы устраивали праздники каждые выходные. Это был один из периодов, когда наркотики и алкоголь действовали совершенно, не мешая выполнению работы, и никто не сидел ни на чём прочно. Донди всегда приносил немного кокаина на эти вечеринки, и тогда он был удовольствием, у нас не всегда он был, поэтому он не сносил нам крышу.

    В то время наши с Хиллелом отношения улучшались. У меня был курс здоровья в двух кабинетах от занятий Хиллела рисованием. Его учитель рисования был очень либеральным, поэтому я просился выйти с занятия в туалет, шёл и долго разговаривал с Хиллелом, пока он делал свои анатомические рисунки. Майк и Хиллел также становились друзьями и развивали интересную музыкальную связь. У Anthym намечался ряд концертом в других школах, и вдруг, как бы из ничего Хиллел начал тайно учить Майка играть на бас-гитаре. Тодд, тогдашний басист Anthym, не был хорошим музыкантом, хотя он обеспечивал группу оборудованием. Но Хиллел, Алан Мишулски, другой гитарист Anthym, и Джек Айринс, барабанщик, обладали подлинными музыкальными талантами, поэтому Хиллел искал подходящего человека на роль басиста. Когда Тодд однажды пришёл на репетицию и увидел Майка, играющим песни Anthym на басу Тодда, через усилитель Тодда, он взял своё оборудование и ушёл из группы. А Майка приняли.

    Перед тем, как они начали играть на концертах, я подошёл к Хиллелу и спросил, могу ли я объявлять их выход на сцену. Вообще-то, я позаимствовал эту идею от Блэки, который долгое время представлял группы своих друзей комичными и ироничными речами а-ля Лас-Вегас. Хиллел согласился, и для своего первого конферанса я переработал одну из классических фишек Блэки. Я использовал образ Кэла Уортингтона, известного в Лос-Анджелесе своими привязчивыми ночными рекламами подержанных автомобилей.

    — Леди и джентльмены, Кэл Уортингтон зовет их самыми горячими рокерами в Лос-Анджелесе. Их родители называют их сумасшедшими, а девушки просто всё время зовут их к себе, а я называю их так, как вижу, я называю их Anthym, — прокричал я. Затем я спрыгнул со сцены в зрителей и танцевал на протяжении всего шоу. То, что я был единственным танцующим, не значило абсолютно ничего. Я просто самозабвенно поддерживал искусство своих друзей.

    Но кроме того, что я был фанатом всей группы, Майк и Хиллел были мне наиболее близки. Хиллел знал Джека и Алана намного дольше, но когда он встретил нас, он почувствовал, что мы действительно его люди. Во-первых, Хиллел много курил траву, а те парни нет. Мы были сумасшедшими и делали безумные вещи, а Алан и Джек были больше маменькиными сынками. Поэтому Майк, Хиллел и я стали настоящими Тремя Мушкетёрами на следующие два года средней школы. Для развлечения мы придумали себе альтернативные роли, трёх мексиканцев, которые говорили на стилизованном акценте Чича и Чонга. Я был Фуэртэ[12 - Fuerte (исп.) — сильный.], Майк был Поко[13 - Poco (исп.) — маленький.], а Хиллел — Флако[14 - Flaco (исп.) — стройный.]. Вместе мы назывались Los Faces[15 - Los Faces (исп.) — Лица.]. Мы были бандой, но не хулиганской, а комедийной. Мы часами играли эти три роли, и это помогло нам развить дух товарищества, который сохранился на долгие годы.

    Тем временем мои отношения с Хайей прогрессировали, но не так гладко, как моя связь с Майком и Хиллелом. У нас была одна главная проблема — я не был еврейским парнем, которого предполагали для Хайи её родители. Я никогда не забуду то, как она разъяснила мне ситуацию: «Всё так, как оно есть. Я люблю тебя. Ты мой человек. Но мои родители никогда об этом не узнают, потому что они не хотят, чтобы я встречалась с кем-либо, кто не еврей. Поэтому они полагают, что ты и я — лучшие друзья, мы делаем вместе школьные задания, и на этом всё. Не будь таким нежным со мной, когда приходишь ко мне. Веди себя просто как мой друг».

    Это было тяжело. Её отец едва ли говорил мне хоть слово. Её мама была более открыта, но они оба чувствовали что-то некомфортное в их жизнях, и этим чем-то был я. Я всегда мог видеть, как их переживания выражались в её душе. Несмотря на то, что она пыталась оторваться от ограниченного мира своих родителей, они всё ещё сильно удерживали её той связью, с которой она боролась, но, когда ситуация накалялась, она никогда не разрывала эту связь. Она ведь была их дочерью.

    Я знал, что она любила меня, но боялась зайти слишком далеко с этой любовью. В одиннадцатом классе, я с ума сходил от желания заняться с ней любовью. У меня были различные сексуальные опыты, но ни один из них не был основан на настоящей любви. Я знал, как клёво было трахаться, но тогда был шанс сделать это всё по-настоящему. Я пытался уговорить её спать со мной, но она не соглашалась: «Нет. Дай мне время. Есть проблема предохранения». Она продолжала откладывать это, и всё переросло в постоянное: «Ты ещё не готова?». Тем временем она удовлетворяла меня рукой, и в этом она была великолепна, но я хотел держать эту девушку в руках и быть внутри неё.

    Это сводило меня с ума. Она была моим миром. Я обожал её. Я бы сделал для неё всё. Но она не сдавалась. После семи месяцев отношений мы пошли на свидание, я надел свои лучшие вещи и уложил волосы так хорошо, как только мог. В итоге мы пошли ко мне в комнату без намерения чем-либо заниматься и стали целоваться. Мы разделись и находились в атмосфере любви, света и тепла, весь остальной мир исчез. Это было лучшее, о чём я мог мечтать, это было то, чего я искал, любовь, смешанная с экстазом секса.

    С тех пор, когда мы с Хайей начали регулярные сексуальные отношения, я был счастливее, чем когда-либо. Я хотел заниматься с ней сексом весь день и всю ночь, каждый день и каждую ночь. Если я некоторое время её не видел, всё, о чём я мог думать, это о том, чтобы быть с ней. Когда я ездил в Мичиган, я не мог дождаться, чтобы снова увидеть её. Каждая песня, которую я слушал, была о ней. У нас были наши особенные песни: Heroes Дэвида Боуи и Here, There and Everywhere The Beatles.

    Мой выпускной год в Фэйрфэкс изобиловал противоречиями. Я и мои друзья были настоящими изгоями, живущими по своим собственным моральным принципам, одним из которых был «Ты должен украсть свою еду». Майк и я разработали метод воровства еды, который оставался непобедимым около двух лет, до тех пор, пока в супермаркетах, наконец, его раскрыли. Я шёл туда и наполнял маленькую красную корзину лучшей провизией, которую они предлагали: свежее филе, лобстеры, коньяк, всё в этом духе. Затем я шёл со своей корзиной к стойке с журналами, который прилегал к выходу. Я выбирал журнал и ставил корзину на пол. Пока я просматривал журнал, я незаметно двигал корзину под хромированными воротами выхода. Затем Майк, который ждал снаружи, заглядывал внутрь, хватал корзину и выходил прямо в дверь. Вскоре у нас появилась восьмифутовая горка пустых красных корзин за моим домом, говорившая о том, что мы могли прокормить себя в своём стиле.

    Мы также пользовались нашим давно проверенным и надёжным методом кражи выпивки «Бутылка в штанах». Однажды я даже повысил планку и украл пару лыж. Я пошёл в заднюю часть спортивного магазина и спросил:

    — Какие здесь самые лучшие лыжи моего размера?

    Продавец сказал:

    — Ну, вот эти гоночные лыжи.

    Я дождался, когда он уйдёт, взял лыжи и вышел прямо во входную дверь. Я решил, что, если смело пройду мимо кассира, они подумают: «Он взял то, за что уже заплатил, потому что он не останавливается».

    В некотором отношении наши антисоциальные выпады поддерживались музыкой, которую мы слушали. Когда я начал учиться в Фэйрфэкс в 1977 году, панк-рок только начал проявлять себя в Лос-Анджелесе. Но это была крошечная субкультура. А Блэки, в свою очередь, был в центре новой музыкальной сцены. Он был одним из первых, кто регулярно посещал панк-рок клуб Маска, который находился на Голливудском бульваре. Когда панк-рок группы из Нью-Йорка приезжали в город, они играли в клубе «Whiskey», а мы с Блэки всё время крутились в мотеле Тропикана, захудалом старомодном классическом рае на бульваре Санта Моника. Там останавливались группы, и проходили вечеринки после концертов. В то время моим любимым альбомом была первая пластинка Blondie. Каждая из тех песен несмываемо отпечаталась на моей душе, и я был без памяти влюблён в Дэбору Гари.

    Поэтому когда Blondie приехали к нам в город, мы направились на вечеринку в Тропикану. У них был люкс, и Дебби была в первой комнате. Мы начали разговаривать, и я был сражён, полностью растаял. В этом бредовом состоянии я думал: «Это единственный в жизни шанс. Ты, возможно, больше никогда не увидишь эту женщину. Давай, лучше делай что-нибудь». С полной серьёзностью я сказал:

    — Я знаю, что мы совсем немного знакомы, но ты выйдешь за меня замуж?.

    Она улыбнулась и сказала:

    — Как мило, что ты спросил об этом. Я думаю, ты отличный парень. Но я не знаю, в курсе ли ты, что этот гитарист, с которым я играла сегодня вечером, и который сейчас в спальне…ну, это мой муж. Мы очень счастливы в браке, и в моей жизни на самом деле больше нет места для другого мужчины.

    Я был сокрушён.

    Мы с Майком начали постоянно тусоваться на панк сцене. Вскоре после того, как мы начали учиться в Фэйрфэкс, я привёл Майка в клуб Радуга однажды вечером. Перед тем, как прийти туда, мы выпили много крепкого пива Miche. Я был сдержанным в отношении алкоголя, но очевидно, что он был не таков. Мы сидели за столом Блэки, там были девочки, и играла музыка. Майк посмотрел на меня и сказал:

    — Мне нехорошо.

    Он ринулся к выходу, но не прошёл он и двух футов, как его начало тошнить по всему клубу. Они не хотели этого от двух несовершеннолетних ребят в их заведении. Его тошнило всю дорогу до парковки, куда они его выкинули. Затем они пришли за мной и сказали:

    — Проваливай вместе с ним. Ты больше сюда не придёшь.

    Я продолжал совершать попытки приходить туда весь год, но они действительно отказывались меня впускать. Пришло время найти действительно своё место.

    Мой первый панк концерт состоялся днем в Палладиуме. Devo играли вместе с The Germs. Я стоял позади, просто очарованный. Эта музыка была охренительно крутой, эти люди выглядели невероятно, почти слишком круто для меня. Я никак не мог быть принят этой толпой, потому что они опережали меня на множество световых лет в том, что касалось стиля. Я помню, как подошёл к сцене, где люди входили и выходили из за кулис. Там была эта девушка с безумной панк-рок причёской. Она брала гигантские английские булавки и прокалывала ими щеку, одной за другой. Это было чем-то новым для меня.

    Мы с Майком начали свой путь к этой новой сцене, где, в отличие от Радуги, меня не вышибали вон. В то время в Лос-Анджелес был всплеск удивительных групп: X, The Circle Jerks, Black Flag, China White, и список всё продолжался. Эта энергия была необузданная, более творческая, волнующая и претенциозная, чем кто-либо когда-нибудь видел. Мода, энергия, танцы, музыка, это было как Эпоха Возрождения в моём городе. Рок стал старым скучным животным, готовым умереть, а появилась свежая, безумная кровь, текущая по улицам Голливуда. Первая волна панк-рока прошла, но вторая приближалась. Это была сильная хардкор сцена, как, например, группы из Оранж Каунти. В Голливуде больше развивались творчество и оригинальность. The Screamers и The Weirdos были двумя первыми голливудскими панк-рок группами, и они звучали как никто другой.

    Что было общим у всех этих групп, так это элемент анархии и нонконформизма. Тот первый альбом X, или все записи Black Flag того времени были шедеврами. Стихи Дерби Крэша из The Germs были лучшими из того, что было в мире панк-рока. Он был на абсолютно новом уровне развития.

    Мы с Майком тусовались на парковке Старвуда, вероятно, лучшего тогда панк-рок клуба. И мы начали совать свои носы в дверь этого мира. В Старвуд было сложно пробраться, но была боковая дверь рядом с парковкой, которую охранял огромный вышибала. Если начиналась драка, и он на неё отвлекался, мы прокрадывались внутрь так быстро, как только могли. Иногда, если группа людей входила внутрь, мы пытались ползти использовать их как прикрытие. Когда не получалось пробраться внутрь, мы оставались на парковке. Но всем нам нечем было заняться, и мы следили за происходящим вокруг. Никто не приглашал нас тусоваться.

    Однажды мы с Майком пробрались в Старвуд на концерт Black Flag. Мы были явно не в своей тарелке. Мы любили все эти группы, но мы неправильно одевались, носили неправильные причёски, неправильную обувь, и мы даже танцевали не как панки. У тех парней были действительно крутые ботинки с обмотанными вокруг них цепями и правильная комбинация рваной одежды и беспорядочных причёсок. Мы с Майком были счастливы иметь на двоих одну кожаную куртку.

    Black Flag отыграли отличное шоу. Там на сцене был парень по имени Маггер, который был ответственен за безопасность. Каждый раз, когда кто-нибудь пытался запрыгнуть на сцену, потанцевать немного, а потом спрыгнуть, Маггер просто нападал на этого человека и втягивал его в зверскую драку на кулаках. Во время всего этого группа не допускала ни одной ошибки. Одному парню удалось пройти мимо Маггера и спрыгнуть со сцены в толпу. Он пролетел мимо меня и задел мою голову тяжёлым ботинком со стальным носом. Я почти потерял сознание.

    Одной из причин того, что мы не сразу погрузились в эту атмосферу, было то, что мы всё ещё были образцовыми студентами в Фэйрфэкс. По крайней мере, я. Это было странное противоречие. Я курил тонны травы, принимал таблетки и пил по выходным. Но я никогда не терял контроль. Я никогда не пропускал школу. Для меня было важно учить только на «пять». Каким-то образом, я был бунтарём в получении хороших отметок, потому что большинство пьяниц и наркоманов не получали отметок вообще. Я не хотел быть как они. Когда я учился в младшей школе, мне выдали карту успеваемости, и там были только пятёрки, и это мне нравилось. Я хотел быть лучшим во всём, чем занимался. По своим принципам. Я не хотел именно учиться часами, чтобы добиться этого, но я хотел сделать всё, что нужно в последнюю минуту.

    В то время мы все думали о колледже. В конце моего выпускного года мои отметки съехали вниз, и мне пришлось идти к миссис Лопез, моему учителю испанского, и просить, уговаривать и склонять её поставить мне четвёрку. У Майка были свои проблемы с отметками. Он всегда колебался между тем, что был великолепным учеником и абсолютно сумасшедшим. В наш последний семестр он вместе с Хайей посещал курс истории наград Дона Платта. Платт был сугубо деловым генералом, который полностью командовал своим классом. Он был лысым, но в отличной физической форме, с идеальным загаром, учтивым типом вроде Гэвина Маклауда.

    Мы тусовались повсюду, как маньяки за неделю до его большого финального теста, и Майк не готовился к нему, поэтому списывал. Дон Платт был последним человеком на Земле, кем ты хотел быть пойманным за списывание. Он не боялся вызвать тебя перед всем классом и оскорбить. Как раз это он и сделал с Майком, который в тот день вышел из класса белый как призрак. Двойка по предмету Платта стала довольно большим препятствием для шансов Майка получить хороший средний балл.

    Но это было не моё беспокойство. Я уже был одной ногой в колледже с моими отметками. На самом деле я хотел пойти к Дону Платту за одной из моих рекомендаций, чтобы я смог потом поступить в Калифорнийский Университет в Лос-Анджелесе. Я был учеником Платта три года и присутствовал на каждом уроке, поэтому я знал, что он даст мне самую лучшую из всех рекомендаций. Несколькими днями позже я пошёл к нему после школы, и у него на лице был очень недоброжелательный взгляд. Я попросил его написать мне рекомендацию, и он как будто заготовил речь:

    — Каждый, кто ассоциируется с Майклом Бэлзари, мне не друг, и не получит от меня рекомендацию. К тому же я знаю, что вы с Майклом всё время списывали на моих уроках.

    Это было абсурдом. Я, вероятно, был лучшим его студентом за десять лет. Единственный раз, когда я был всего лишь близок к тому, чтобы рассердить его, был в первом семестре. Меня выбрали делать доклад о Юрае Пи Леви, великом американском офицере флота. В процессе моего исследования я открыл происхождение слова «fuck». Оно происходило от ранних регистрационных журналов, которые хранил у себя капитан. Если члена команды наказывали за половое сношение, оно заносилось в журнал словом «FUCK» (оно означало незаконное половое сношение). Это был слишком примечательный факт, чтобы не поделиться им с классом.

    И я стоял там и разглагольствовал о Юрае Пи Леви и флоте, всё это было похоже на цирк Монти Пайтона. Я дошёл до наказуемых нарушений, подошёл к доске и написал «F, U, C, K» огромными буквами. Я посмотрел на мистера Плата, и кровь подошла к макушке его лысой голове, но я ни разу не улыбнулся и продолжил объяснять эту концепцию. Тем временем Майк и остальная часть класса совсем распустилась, и Платт ничего не мог поделать. Я победил его.

    А теперь он думал, что победил меня. Я попробовал уговорить его написать мне рекомендацию, но он не соглашался.

    — Дверь там, — сказал он.

    Я вышел оттуда в шоке. В итоге, я пошёл к учителю геометрии, он был очень добр и написал мне отличную рекомендацию. Но мне ещё нужно было свести счёты с Платтом.

    Когда-то в том семестре я наткнулся на несколько картонных коробок с красивыми, большими чёрными и красными пластмассовыми декоративными буквами. Думая, что они могут понадобиться для занятия искусством, я оставил их себе. В конце выходных того Дня Памяти, в ночь перед тем, как мы должны были снова пойти в школу, Майк и я ездили по округе, под кайфом от травы. Мы слушали музыку, и ко мне в голову пришла великолепная идея.

    Мы подъехали к шатру перед школой Фэйрфэкс и начали забираться на его верхушку, вооружённые нужными буквами. Затем мы написали «Дэнди Дон Платт лижет задницу», полили моторным маслом верх шатра и платформу со словами, чтобы предотвратить снятие кем-либо нашего послания.

    Мы посмотрели на этот знак, поздравили друг друга, пошли домой и уснули. На следующий день, когда мы пришли в школу, вокруг этого шатра был целый шквал активности. Люди фотографировали его, а рабочие пытались обойти моторное масло и снять эти буквы.

    Никто не подходил ко мне и Майку с расспросами. Мы даже не были подозреваемыми. Может быть, Платт вывел из себя достаточно ребят, чтобы нашлось множество людей с поводом для этого. Но конец этому всему ещё не пришёл. В конце того лета мы решили оставить послание для новых учеников в Фэйрфэкс. И мы снова вернулись к той коробке с буквами, влезли на верхушку шатра и написали «Дэнди Дон продолжает лизать задницу».



    Глава 4

    Под Нулевым Солнцем


    Про «What is This?», о первых выступлениях Энтони, Фли и Хиллела, о наркотиках

    Я был поражён тому, что меня взяли в Калифорнийский Университет в Лос-Анджелесе. Я не только учился в том же университете, что и мой отец, но ещё и Хайа, выбрала остаться дома и пойти в колледж со мной. Это было так, как будто планеты встали на одну линию.

    Но я вернулся на землю довольно быстро. В Калифорнийском Университет в Лос-Анджелесе я никогда не чувствовал себя дома. В студенческом крыле то и дело сновали ботаники или азиатские дети, которым было вообще не до разговоров и смеха. Все там были всё время заняты. Я не подружился там абсолютно ни с кем за всё время. Кроме клубов и тусовок дома у Донди, встречаться с Хиллелом и Майком было гораздо важнее, чем изучать китайскую историю, которая была, и не спрашивайте почему, одним из предметов, на которые я подписался.

    Вершиной этих несчастий было то, что мои финансы были полностью на нуле. У меня не было дохода, кроме двадцати долларов в месяц, которые моя мама присылала мне. Поэтому я вернулся к моим старым методам. Когда нужно было доставать учебники, которые были невероятно дорогими, я шёл в книжный магазин при кампусе, заполнял свою корзину, направлялся к выходу, проталкивал её мимо сенсоров, потом покупал жвачку и подбирал мои «бесплатные» книги на выходе. Когда дело доходило до еды, я шёл в школьный кафетерий, где был большой выбор горячих и холодных блюд, и заполнял поднос. Вместо того чтобы подойти к кассе, я шёл в обратную сторону в очереди, как будто я забыл что-то взять, так я доходил до её начала. А потом я выходил с едой. Меня никогда не ловили. Хилел часто приходил и присоединялся ко мне, потому что тоже был на мели. Те обеды вместе с ним были, пожалуй, самыми радостными моментами моей карьеры в колледже.

    В тот год Хилел, Майк и я придумали то, что мы называли «обедать и смываться». Мы выбирали ресторан, где было много посетителей и официанток, например Канторс на Фэйрфэкс. Мы съедали нашу еду и выскакивали в дверь. Грустно было то, что мы не переставали думать, что эти официантки имели проблемы с чеком. И даже если ресторан не заставлял их платить за нашу еду, они не получали своих чаевых. Так было до тех пор, когда я осознал некоторые последствия моего прошлого поведения. И годы спустя я начал делать компенсации, возвращаясь в эти места и оставляя немного денег на их прилавках.

    У Хилела было много свободного времени в тот первый семестр, потому что он не пошёл в колледж после школы Фэйрфэкс. Я встречался с ним после занятий, тусовался с ним по выходным и курил траву. Он поздно начал принимать наркотики, но трава ему очень нравилась.

    Я наслаждался временем, которое проводил с ним, и я, конечно, не хотел учиться. Я ненавидел все мои занятия кроме одного: уроки описательного сочинения, которые преподавала молодая женщина-профессор. Каждую неделю мы должны были писать сочинение, которое она анализировала. Даже притом, что я был великим лентяем и дотягивал до самой ночи, прежде чем начать хотя бы думать о работе, мне нравились эти занятия. Я получал пятёрки за каждое сочинение, и мне нравилась Джилл Вернон, она оставляла меня после занятий и вдохновляла меня написать ещё.

    Если бы одним из моих предметов было Региональное Употребление Наркотиков, или ещё лучше Продвинутое Употребление Кокаина, мои дела в могли бы идти лучше. Мне было четырнадцать, когда я попробовал кокаин. Я был на одной из вечеринок моего отца на Палм Стрит и наблюдал за тем, как все взрослые употребляют, и я уломал их сделать маленькую дозу для меня и помочь мне принять. В конце моего выпускного года в школе Фэйрфэкс, я начал снова употреблять. В один из первых случаев я был один дома и почувствовал себя так одиноко, что позвал Хайю. Я сказал ей: «Это самое лучшее чувство. Мы должны сделать это вместе». Я не понимал, что это дорога к смерти и безумию, я просто воспринимал это как прекрасное, прекрасное ощущение.

    Насколько это чувство наполнено эйфорией, настолько кокаиновое похмелье наполнено ужасом. Десять кругов ада Данте. Ты попадаешь в тёмное, демоническое, угнетающее место в агонии дискомфорта, потому что все те химические элементы, которые обычно медленно выходят из организма, чтобы поддерживать тебя в комфорте в твоей коже, теперь исчезли, и у тебя нет ничего внутри, что бы могло поддерживать тебя в нормальном состоянии. Это одна из причин, почему я принял героин через несколько лет. Он стал восьмидесятифутовой подушкой, чтобы подавить кокаиновую пытку.

    Я никогда не терялся, используя иглы для введения наркотиков. Однажды я даже превратил приём наркотиков в странный арт-проект. Я был ещё в Фэйрфэкс, и у меня с Хайей была ссора. Она игнорировала меня пару дней, поэтому я приехал в магазин её отца, где она работала. Я встал перед её машиной и средь бела дня воткнул пустой шприц себе в руку и вытянул несколько кубических сантиметров свежей крови. Потом я подошёл к её машине, впрыснул кровь прямо на ладонь, размазал её по рту и оставил кровавые поцелуи по всему её лобовому стеклу и боковому водительскому стеклу. Мой маленький романтичный кровавый проект сработал. Я пошёл домой, и позже тем же днём она мне позвонила:

    — Я получила твоё послание. Это было так мило. Я тебя очень люблю.

    К сожалению, кровь оставила пятна на стекле, и, несмотря на повторные мойки, мы никак не могли стереть все следы тех кровавых поцелуев.

    Я умел обращаться со шприцами, но проблема была в том, как их достать. Я понял это однажды, когда шёл по супермаркету, где была аптека. Я увидел рекламу инсулина, и в моей голове возникла идея. Я понял, что если я подойду к прилавку, изображу больного диабетом и сначала закажу инсулин, то, когда я попрошу шприцы, они даже ничего не спросят. Я подошёл и попросил инсулин Ленте Ю. Аптекарь пошёл к холодильнику и взял коробку с пузырьками инсулина, и, когда он возвращался, я бесцеремонно сказал: «Добавьте-ка ещё пачку микро шприцов, троек». Без тени сомнения он захватил немного шприцов. Такое жульничество срабатывало долгие годы.

    Моё употребление наркотиков уверенно учащалось в тот первый в Университете Лос-Анджелеса год. Я осознавал это, жизнь проходила в сплошных сейшенах, туда я ходил получать своё образование, которое включало посещение любого концерта, который я мог себе позволить. Я видел The Talking Heads и The Police. Я даже ездил в Нью-Йорк с Донди, чтобы навестить её семью и сходить на некоторые концерты. Был день рождения Донди, поэтому мы приняли немного кислоты и пошли в Трекс, чтобы и The Lounge Lizards, а потом в Боттом Лайн на Артура Блита. К нашему удивлению, с Блитом играл Келвин Белл, великолепный гитарист из Defunkt. То шоу было невероятным, и после того, как всё закончилось, я пошёл в бар и поговорил с Келвином Беллом о музыке, о его гитарной игре и записях, на которых он играл. Он был очень счастлив обсудить музыку с восемнадцатилетним подростком из Голливуда, который был накачан кислотой.

    Я был в восторге, потому что Келвин был одним из тех людей, которые серьёзно погружали меня в музыку. У Донди был альбом Defunkt, и когда к нам домой приходили люди, он включал его и говорил: «Все в круг. Энтони будет танцевать». И я выделывал всякие движения. Танцы стали этаким игровым соревнованием для нас, и однажды мы все начали ходить на танцевальные конкурсы. Мы ходили в Оскоз, хиппи-панк-рок дискотеку на Ла Синега, и Хиллел, Майк и я принимали участие в конкурсе. Мы были безбашенными. Большинство людей делали обычные движения, которые все видели раньше, но мы выходили и придумывали новые ходы. Кроме охеренной аудиосистемы, у Донди была ещё и дорогая электрогитара с усилителем. По выходным, когда не работал секретарём на телефоне своего отца, он сидел и отрывался со своей гитарой. Он знал немного аккордов, но много играл мимо нот, поэтому, когда он начинал лажать, я обычно выходил из дома. Тем не менее, однажды Донди предложил мне, Майку и ему создать группу. Он играл на гитаре. Я пел, а Майк играл на басу. Даже при том, что это была больше шутка, нежели что-то ещё, мы репетировали несколько раз в театре его отца в Голливуде. Самым большим вкладом в этот проект было его название. Наш друг Патрик Инглиш обычно называл свой член «затычкой», и я думал, что это было фантастическое прозвище. Поэтому я стал Затычкой-Пузырём. Донди назвал себя Тормозным Марком. Я забываю имя Майка. Мы называли себя Затычка-Пузырь и Сутенёры Сисек (Spigot Blister and the Chest Pimps). Сутенёрами сисек были прыщи, которые проживали на достигшей половой зрелости груди Майка. Наши репетиции состояли в основном из шума. Если вспомнить, это было больше становлением личности, чем становлением музыки. Мы не писали песен и даже слов, мы просто создавали отвратительный шум, орали и ломали вещи вокруг. В конечном счёте мы потеряли интерес к этому проекту.

    Но увидеть Келвина Белла было вдохновением для меня, и у меня было чёткое чувство, хотя не было конкретных средств достижения, что чем бы я ни занимался в итоге в жизни, я хотел дать людям почувствовать себя так, как эта музыка давала мне себя ощутить. Единственной проблемой было то, что я не был гитаристом, не был басистом, не был барабанщиком и не был вокалистом. Я был танцором и маньяком вечеринок, и я не знал, как воплотить свое желание.

    Каждая моя попытка хотя бы задержаться на работе заканчивалась мрачным провалом. Ещё в Фэйрфэкс я прошёл через ряд дерьмовых работёнок, которые явно показали, насколько неспособным я был влиться в общество. Я работал в агентстве коллекций, я работал в пригородном магазине, я даже работал несовершеннолетним официантом в Импрове, но меня быстро доставали все эти занятия. В Калифорнийский Университет Лос-Анджелеса мне были так нужны деньги, что я читал на стенде «для дрянных объявлений, где мы можем эксплуатировать студентов и заставлять их работать ни за что» объявление, что богатая семья в Хэнкок Парке нуждалась в человеке для выгула собак, двоих шепардов. Я был не прочь ежедневно прогуливаться и ходить с собаками, но эта было какой-то пыткой, выгуливать этих собак всего за двадцать пять долларов в неделю.

    В одно время в тот первый год я не мог больше платить Донди за аренду, поэтому мне пришлось выехать. Я вернулся всё к тому же стенду с объявлениями и нашёл одно, где было написано: «Жильё и питание для молодого человека, желающего принять участие в заботе о девятилетнем мальчике. Матери-одиночке нужна помощь: отводить и забирать мальчика из школы». Женщина жила в маленьком и странном доме в Беверливуде. Она была молодой матерью, которая была обманута каким-то чуваком и теперь жила одна с так называемым гиперактивным, испытывающим недостаток внимания ребёнком, которого лечили риталином. Я сразу ей понравился. Мои обязанности были не особо большими, в основном делать все для того, чтобы парень попадал в школу утром, и забирать его днём, покормив.

    Для меня это было идеально. У меня была крыша над головой, какая-никакая еда в желудке и милая комната, куда регулярно приходила Хайа, и мы громко занимались любовью. Через некоторое время я подружился с маленьким парнем. Возможно, к нему было психологически сложно найти подход, но он не был гиперактивным и не страдал от недостатка внимания. Когда мы были вместе, он не был нервным или бесконтрольным. Я читал, что когда взрослые принимают риталин, то вместо успокающего эффекта, он стимулировал активный химический баланс. Однажды вечером пришли Хиллел и Майк, и мы решили проверить эту теорию. Вместе с украденной бутылкой отличной финской водки мы были готовы к гонке. Мы съели по горсти риталина и превратились в три пьяные кометы, носящиеся по дому. Мальчик отлично провёл время, и, когда его мама и её парень подвыпившие вернулись домой, она стала с нами тусоваться, не подозревая, что мы были под кайфом от лекарств её сына. Тем не менее, в итоге она уволила меня.

    В университете я тоже был почти легендой. С первых недель я почувствовал себя отчуждённо в жизни кампуса, настолько посторонним, что я увековечил это чувство рваной причудливой стрижкой. Я решил постричь все мои волосы очень коротко, кроме затылка, где они были длинными до плеч. Я не подражал хоккеистам или канадцам, это была просто моя идея панк-рокерской стрижки. Вообще на неё меня вдохновил Дэвид Боуи в эру Pinups, но моя причёска не была огненно красной, и я не ставил волосы спереди, они были взлохмачены. Для людей в Университете это было отвратительно. Даже мои друзья были ошарашены ей. А Майк одобрил. Он всегда говорил, что одним из моих величайших достижений было изобретение этой причёски.

    Верх моего отчуждения в Университете наступил позже в тот год. Майк, Хиллел и я только что закончили одну из наших Канторовских акций «обедать и смываться». Мы были под кислотой и слонялись по улицам. Мы проходили по аллее, и я наткнулся на все эти вещи, выброшенные какой-то задницей. У меня сразу же наступил кислотный момент ясности, и я полностью разделся и напялил эту огромную, странную, неподходящую одежду. В некотором смысле она даже была красивой и королевской; на штанах даже был какой-то переливающийся шёлковый узор, стремящийся вниз. На эту одежду, объединённую с причёской Затычки-Пузыря, стоило посмотреть. Я не ложился спать всю ночь, а утром пошёл на занятия в этом мистическом костюме задницы. Но у меня всё ещё было похмелье от кислоты, поэтому я вышел и лёг на газон.

    Хайа нашла меня.

    — Что с тобой случилось? — спросила она.

    — Я был под кислотой и не спал всю ночь, поэтому сейчас я не могу врубиться в урок астрономии, — сказал я.

    — Ты выглядишь ужасно, — сказала она.

    Она была права. Я выглядел ужасно и чувствовал себя ужасно, и это был момент, когда я осознал, что я не собираюсь продолжать всё это. Но в то же время я не сознавал, что для Хайи и меня это также не могло продолжаться.

    У меня было два прискорбных случая измены в тот год в Университете. Первый был с богатенькой девочкой-тусовщицей. Она постоянно приходила ко мне домой и не оставляла меня одного. До того, как мы однажды вечером пошли танцевать, я объяснил ей, что у меня есть другие серьёзные отношения. Но у меня есть лёгкое подозрение, что мы разрешили все проблемы в один момент той ночью и пошли обратно в ёё квартиру. Она начала соблазнять меня, и я помню, что думал: «Я собираюсь сделать это. Я сейчас пересплю с этой девушкой, и я буду вечно сожалеть об этом, я не могу остановить себя».

    Она разделась, я потерял весь контроль и переспал с ней. Я отлично провёл время, а потом чувствовал себя сокрушённо, деморализовано и отвратительно. Ты инстинктивно знаешь, что всё будет совсем по-другому, и тебе придётся носиться с этой ношей как с огромным весом. В следующий раз, когда ты видишь свою девушку, ты не можешь смотреть ей прямо в глаза, так же как смотрел все эти годы.

    Вторая измена была даже хуже. Я написал работу к одному из моих занятий, и мне нужна была помощь. Как оказалось, Карен, сестра Майка немного разбиралась в этом. У меня начинаются животные колики, когда я думаю об этом. У Карен был маленький дом в Лорен Кэньон, и Хайа высадила меня там. Снова я ставил себя в опасное положение, потому что связываться с Карен было рискованно. К моему приезду, Карен была уже пьяна от бутылки вина, и она только что съела чесночный суп, и это точно не заводило меня. Но была неизменно настойчива, а когда тебе восемнадцать, не нужно много провокаций, чтобы довести тебя до такого состояния, когда невозможно остановиться. В итоге мы предались очень, для меня, мучительной сексуальной игре. А за этим последовало очень много вины, стыда и разочарования в себе.

    Я не имею в виду, что эти случаи уничтожили мои отношения с Хайей. Я мог разложить их по полкам, просмотреть как негатив и понять, что они ничего не значили, несмотря на мои чувства. Но кроме этого было достаточно другого багажа в наших отношениях, который, в конечном счёте, разрушил их. Тем не менее, главной проблемой был конфликт её лояльности к родителям и чувствами ко мне. Неодобрительные голоса её родителей всегда были у неё на уме. И кстати, отношение ее родителей становилось несгибаемым, потому что наши отношения прогрессировали. Однажды вечером, когда я всё ещё жил в доме Донди, Хайа и я провели несколько великолепных часов вместе. Мы были под впечатлением от того, что её родители думали, что она где-то в другом месте, а не со мной. Поэтому она была очень счастлива. Мы лежали в постели, разговаривали и смеялись, становилось поздно, и зазвонил телефон.

    Я поднял трубку в надежде, что это звонил Донди, но мужской голос на другом конце был холоден как лёд и серьёзен как камень. Он очень походил на палача.

    — Энтони, передай Хайе трубку.

    Я смотрел на неё, и она знала, что нужно было ответить. Она начала слушать его тираду о том, какая она плохая, и что он от неё откажется. И она начала плакать. Я пытался сказать, что люблю её, и что они не думают о её личных интересах. Но она только вздохнула и сказала:

    — Нет, это моя семья. Я не могу отвернуться от них.

    И она пошла домой к людям, которые причиняли ей такую боль.

    К концу того первого года в Университете, Хайа и я начали говорить о том, чем мы собираемся заниматься. Однажды Хиллел подарил мне чей, еврейскую букву, означающую жизнь, и я носил её на цепочке вокруг шеи. Я думаю, это настолько расстроило папу Хайи, что он позвал меня в свой дом и спросил меня о моём происхождении. Я объяснил, что практически полностью литовец, и ему это понравилось.

    — Знаешь ли ты, что до Второй Мировой Войны десять процентов населения Литвы были евреями? — спросил он.

    Потом он пошёл к своей библиотеке, взял несколько литовских книг по генеалогии и отчаянно пытался обнаружить, каковы были мои шансы иметь связь с еврейской родословной. Я пошутил над ним, но я знал, что эта связь была утеряна.

    Итак, Хайа и я говорили об этом, и эти разговоры становились всё серьёзнее и печальнее, потому что её отвозили на учёбу при полном контроле её семьи. Но мы были безумно влюблены друг в друга. Стресс от колледжа и её уникальной семьи приносил вред нашей сексуальной жизни.

    Я был ужасно травмирован и растерян, и моё эго и сексуальная уверенность начали убывать. Мало помалу наши отношения распадались, не понемногу, а довольно резко. И мы оба спокойно поняли, что наши миры, должно быть, были слишком несоизмеримы, и для нас не могло быть никакого будущего. Мы закончили всё, окончательно поговорив в доме Хилела. Этот разговор был частицей святости для меня в течение этого неуправляемого года. Хилел предоставил нам свою комнату. Хайа и я посмотрели друг на друга и сказали: «Ты знаешь, всё это действительно не может продолжаться». Потом мы легли в кровать Хиллела, крепко обнимая друг друга и плача. Это, казалось, длилось часами, потому что мы оба знали, что огромная любовь заканчивалась.

    Я принял решение уйти из Университета в конце моего первого года. Мои занятия закончились, и снова я пошёл к тому же стенду с объявлениями о работе, но в этот раз я нашёл кое-что действительно интересное. Это была работа разнорабочего в кинокомпании графического искусства, и они платили десять долларов в час, что было больше минимальной зарплаты. У компании был маленький офис на Ла Бреа. Офис был современным и высокотехнологичным, а владелец компании Дэвид был очень наманикюренным, старомодно выглядящим геем. Только из наблюдений я мог сказать, что он управлял напряжённым, эффективным делом. Моё собеседование прошло хорошо (я уверен, что мне не повредило то, что я был восемнадцатилетним парнем), и я начал работать на следующий день.

    Моя работа состояла из того, что я относил фильм разработчикам, был ответственен за мелкие наличные деньги и делал всё, что захочет Дэвид. Это была одна из первых компаний, специализирующихся на графической анимации для реклам и логотипов в сети. Дэвид занял «первый этаж» компьютерной анимации и делал на этом состояние. Даже при том, что я был всего лишь посыльным, он проникся ко мне и начал объяснять все эти сложные графические редакторы. Это не было чем-то сексуальным; с первого дня мы начали дискуссии гетеросексуал-гомосексуалист о предпочтении мужчин, а не женщин. Даже, несмотря на то, что я был воплощением того мальчика, которого он постоянно искал, он никогда не домогался меня и не давал мне почувствовать себя некомфортно на рабочем месте.

    У меня не отняло много времени применить жизненный навык использовать ситуации в своих интересах. И когда шеф посылал купить какие-нибудь личные вещи для его дома, например стёганое одеяло, я обычно заказывал два одинаковых предмета и оставлял один себе. Никто никогда не замечал этого, а притом, что у него был дом на холмах, Феррари и Порше Каррера, я не думал, что ему чего-то не хватало. Он, должно быть, видел многое из этого, но не обращал внимания, потому что он не был куклой, но спускал мне всё с рук.

    Для меня это было как летние каникулы, и я зарабатывал деньги быстрее, чем мог их тратить. Майк работал в ветеринарной лечебнице, а наш друг Джонни Карсон, который встречался с Хайей в средней школе, работал в Уорнер Бразерс. Долгие годы Майк и я мечтали о нашем собственном доме в Голливуде, поэтому мы втроём решили объединить наши ресурсы и сняли маленький милый дом рядом с кафе Формоза. Мы заселились в дом, но тремя неделями позже даже более хороший дом в конце квартала освободился для аренды. Двор там был больше и дешевле на пару сотен долларов в месяц. Поэтому мы изменили решение, добились возвращения предоплаты и переехали ниже по улице.

    Довольно скоро стало очевидным, что ДжейКей превратился в очень странного человека из-за того, что вся его жизнь длилась с девяти до пяти в Уорнер. Майк и я не позволяли своей работе мешать вечеринкам, которые даже в первом доме состояли из частого употребления кокаина. Мы включали на полную би-сайд Police «Fall out», затем Майк и я принимали кокаин и бегали по дому, охваченные временной эйфорией мега-счастья. Мы поднимали руки высоко в воздух, чтобы остановить кровь, и начинали распевать: «Oh my God, oh my God, oh my God, this is a good one, this is the big one, this might be too much, oh no, it's not too much, I'm good, I'm good, oh this is incredible», и мы пели вместе с песней. А одному нормальному, не принимающему кокаин гражданину, приходилось иметь дело с этими двумя сумасшедшими, которые обращали больше внимания на свой собственный мир, чем на внешний.

    Когда ДжейКей решил поехать покататься на лыжах в Мэммоте на несколько дней, Майк, Хиллел и я устроили лучшую из вечеринок вечеринку. Майк и я украли много алкоголя и скоро заполнили им весь дом. Потом мы вынесли из дома всю мебель, чтобы было больше места для танцев. Хиллел помог нам распространить флайеры, а я приклеил к полу в гостиной огромные буквы «ТАНЦУЙ».

    Майк регулярно прибирал к рукам эти красочные таблетки из ветеринарной лечебницы не для того, чтобы принимать, а как сувениры. У нас была дощатая поверхность высотой по грудь вокруг всего дома, и мы сложили узоры из синих, жёлтых и красных таблеток вдоль этой поверхности, создав эффект такого японского рок-сада.

    Потом пришла просто орда народа. Выпивка лилась рекой, громко играла музыка, люди танцевали, исчезали в спальнях, уходили в кусты. И это была лучшая вечеринка, на которой мы когда-либо были, не говоря уж о том, что мы её сделали. Позднее ночью все стали принимать те сувенирные таблетки, не понимая, что они были от собачьего запора, или кошачьего психоза, или чего-то в этом роде.

    В какой-то момент дом начал жить своей жизнью так, как будто бы его энергия пульсировала из окон во внешний мир. Мы отрубились рано утром, а когда пришли в себя, Майк и я осмотрели местность. Это была военная зона. Полы были на дюйм покрыты слоем всякого дерьма; там была еда, сорванные со стен таблетки, рвота, пустые пивные бутылки, сигаретные окурки, и вообще повсюду были развалины. Я знал, что ДжейКей должен был приехать домой тем вечером, поэтому я взял швабры, ведро, воду, мыло, ходил целый день по дому и вычистил каждый укромный уголок и каждую трещину. К тому времени, как я закончил, дом выглядел так, как будто никто никогда и не приходил.

    Даже несмотря на то, что я мог справляться со своей работой в графической компании, я определённо стал зависимым от кокаина. Мы покупали его довольно регулярно, потому что и Майк и я зарабатывали. Майк мог частично оплачивать то, что мы покупали, торгуя уроками игры на басу за кокаин от одного дилера в Топанга Каньоне. Я с нетерпением ждал дней, когда он давал уроки, потому что сразу после окончания урока мы принимали кокаин. Этого никогда не хватало больше чем на час, но мне действительно было нужно, чтобы наркотики были во мне. Психологическая зависимость достигла своего пика. Я не был физически слаб, но психологически я постоянно хотел кокаин.

    Моё процветающее употребление выливалось в некоторые эпизоды абсолютно безумного кокаинового психоза. Однажды у меня было много кокаина, и я употреблял его всю ночь и следующий день. Я был в своей спальне, и я был абсолютно уверен в том, что кто-то ворвался в дом прямо средь бела дня. А потом у меня начали появляться визуальные галлюцинации этого злоумышленника, передвигающегося по дому. Я врывался в каждую комнату, уверенный в том, что он выпрыгнул из окна как раз перед тем, как я вошёл в эту комнату. И я думал: «О'кей, я знаю, как справиться с этим». Я забрался на крышу дома, держа в руках старую автомобильную шину и думая, что я отвлеку парня, а потом брошу в него шину так, что она наденется точно на него и остановит его, прямо как в мультфильмах. К счастью Майк пришёл домой и уговорил меня спуститься.

    Я принимал не только кокаин. В то время я встретил панк-рок девушку, которая спросила меня, зачем я употреблял кокаин, когда за двадцать долларов я мог принять спид и быть под кайфом два дня. В итоге я провёл с ней ночь, принимая спид и получая сумасшедший кайф. Каждый раз, когда я принимал спид, кокаин или даже спидбол, что-то щёлкало в моей голове, и что бы я ни делал, и с кем бы я ни был, я хватал карандаш, маркер или какую-нибудь краску и начинал рисовать на бумаге, картоне или стенах, неважно. Мне просто нужно было рисовать именно в ту минуту, когда наркотики ударяли в меня. А если я не рисовал, то занимался сексом.

    В то лето 1981 года героин был не особо заметен в мире наркотиков. Я помню, как мы с Майком в баре Элс на окраине видели, как целый стол панк-рокеров принимал его, и это выглядело совсем не весело. Но был и другой голос в моей голове, который время от времени говорил со мной. Он говорил: «Ты должен найти немного этого героина. Люди боятся этого наркотика, значит, он должен быть лучшим». Я нисколько не оглядывался на мой опыт в четырнадцать с той дорожкой китайского порошка; мной все больше овладевала идея принять действительно взрывной наркотик.

    Однажды на мою работу пришёл новый парень. Он был похож на певца рокабилли, с высокой чёрной причёской, в тёмных очках а-ля Рой Орбисон, супер-бледной кожей и причудливым поведением. Я спросил своего коллегу Билла, что с этим парнем.

    — Именно так ты выглядишь, когда принимаешь героин, — сказал он.

    Точно. Вот моя связь с миром героина.

    Через несколько дней я подошёл к этому парню и спросил:

    — Ты можешь достать для меня немного этого чёртова героина?».

    Он сказал:

    — Конечно, конечно.

    Героинщики всегда хотят достать наркотики новым парням, потому что могут заработать на этом. Итак, мы договорились принять героин тем вечером у меня дома. Я был настолько взволнован, что помчался домой и сказал Майку и ДжейКей, что собираюсь принять героин этим вечером.

    — Что? Ты не можешь принимать героин. Ты умрёшь! - предостерегали они.

    Но я сказал им, что этот парень уже некоторое время принимал его, и они были так заинтригованы, что мы решили, что они должны смотреть, как я его принимаю.

    Тем вечером парень пришёл и был озадачен, увидев зрителей, сидящих на стульях вокруг кухонного стола. Но он приготовил ложки и проделал весь ритуал приготовления этого персидского наркотика, которого я никогда раньше не видел. Поскольку он был на основе масла, ему нужен был лимон, чтобы приготовить его с ним. Сначала он вколол себе и немного замер, а потом сказал:

    — Теперь твоя очередь.

    Он приготовил шприц, который был наполнен чем-то коричневым. Я никогда раньше не принимал ничего коричневого. Все ужасно нервничали и следили за тем, не умирал ли я. Я принял, но не почувствовал ничего особенного. Я попросил у него ещё, и он согласился, но наркотиков больше не оставалось. Он дал мне ещё дозу, и всё равно не было этой великой, мечтательной «давай нырни в кровать и проспи двенадцать часов» опиумной лихорадки. Позже я обнаружил, что наркотики, которые он употреблял, были довольно слабыми. Они решительно не давали большого кайфа и не подожгли меня на поиски другой героиновой связи. Это была трата денег, и великий спектакль принятия перед моими друзьями окончился неудачей, и все ушли.

    К осени 1981 года, даже притом, что я не принимал сознательного решения, я больше не был студентом Университета. Учёба не вписывалась в этот бушующий, наркотически-клубный стиль жизни, который я вёл. Я естественно не выглядел как студент. Я поменял свою странную причёску Затычки-Пузыря на флэттоп. Я видел флэттопы в клубах, мне казалось, что они выглядят круто. Поэтому я пошёл в болгарскую парикмахерскую Бадз Флэттопс на Мелруз Авеню, и за четыре бакса они сбрили все волосы по бокам и сзади и оставил полдюйма волос, прямо стоящих на макушке. Когда я сделал это, было похоже на то, что я полностью стёр все свои связи с прошлым. Теперь я был сумасшедшим бесконтрольным панк-рокером. Когда я пришёл на работу на следующий день, Дэвид был поражён. «О, Боже, ты состриг все свои волосы», — сказал он.

    В тот момент песня группы Devo зазвучала по радио, и я включил громкость на всю и начал танцевать по всему офису. «Это очень жестокий стиль танцев», — с раздражением сказал он. Но я отключился и бежал к моему новому я.

    Всё время, что я работал, я опускался в долговую яму, тратя всё больше на употребление кокаина, алкоголя и кучи таблеток. Я не видел этого, но всё шло под откос. Мне было плевать на работу, на здоровье, на такие обязанности, как плата за жильё, я как будто бы уезжал от всего этого на безумно быстром поезде. Ужасно ироническая космическая уловка наркотической зависимости состоит в том, что наркотики это очень весело, когда ты только начинаешь их принимать. Но ко времени, когда последствия проявляются, ты уже не в том положении, чтобы говорить: «Эй, я просто не буду принимать и всё». Вы потеряли эту способность и создали механизм поддержания и укрепления этого состояния. Абсолютно ничего не сходит с рук, когда дело касается наркотиков.

    После того, как много раз приходил не в кондиции, Дэвид уволил меня. Мне было очень грустно, что я подвёл его. Было также грустно, что я потерял курицу, несущую золотые яйца. Затем я получил ещё порцию плохих новостей. Похоже, что ДжейКей отнёс напечатанную нами копию флайера на вечеринку нашему арендатору. Он сказал ему, что мы распространили флайеры в аудио магазинах на Мелроуз и устроили дикую вечеринку, которая подвергала дом опасности. Тем временем ДжейКей поставил в очередь на заезд в дом двух других своих друзей. К тому времени, как его процедура выселения заработала, мы уже были готовы уходить. Наши жизни начали саморазрушаться до той точки, когда мы не могли платить за жильё регулярно.

    До того, как мы покинули дом, я всё-таки смог накопить немного денег и купить себе подержанную машину. Раньше я ездил на капри, которую Стив и Пегги подарили мне на окончание средней школы. Я никогда не ремонтировал её, поэтому за прошлый год у неё не стало кашне, и были нулевые тормоза. Я по обыкновению врезался в ограждения, когда хотел остановиться. Однажды утром машина просто встала, и когда я проверил масло, резервуар был абсолютно сухим. Весь двигатель превратился в камень, поэтому я попрощался со своей машиной, поблагодарил её за пару лет преданной службы без аварий, и оставил её на улице. Я взял номер журнала The Recycler и нашёл красивую T-Bird шестьдесят второго года за шестьсот долларов. Она была просто огромной и достаточно скоро стала для меня передвижной спальней.

    По некоторым причинам Майка и меня не беспокоило то, что мы оказались на улице. Само понятие сна не имело тогда для нас особого смысла. Повсюду открывались новые клубы, и вся пост-панк сцена развивалась в Голливуде. Там был клуб Ласа, ночной бар Нулевой и клуб Кэш, который был известен как творческое пространство для художников Голливуда. В итоге мы оказывались в этих местах, потому что мы тусовались всю ночь, каждую ночь, двигаясь вместе с этим невидимым потоком вечеринок.

    Майк был чуть в лучшей форме, чем я. Он не принимал наркотики так отчаянно и всё ещё имел доход от своей работы в ветеринарной клинике. Когда мы покинули дом Формозы, всё закончилось тем, что он остановился в клубе Кэш. Этим клубом управляла женщина по имени Дженет Каннингем, у которой была легальная работа директора по подбору дополнительных актёров в киноиндустрии. И если ты актёр, художник или музыкант, то Дженет разрешила бы остановиться в этом укромном месте на чердаке бесплатно. Днём это было просто место для тусовок, а по вечерам там проходили концерты. В то время, как туда въехал Майк, там жил Ларри Фишбёрн, а также отличный барабанщик из Гваделупы по имени Джоель, французский художник по имени Фаб-рис и настоящий панк-рокер по имени Энимал Бонер. По-моему у этого парня были одни из первых татуировок, которые я видел на ком-то кроме старых моряков, у него они были на коленных чашечках, и на них было написано «МЕТАЛЛ». ФАБРИКА КОЛЕННЫХ ЧАШЕЧЕК.

    Майк остановился там, поэтому я, бывало, время от времени тоже проводил там время. Именно тогда мы начали употреблять героин. Фаб, кроме того, что он был художником, заимел постоянный источник китайского героина. Он был настолько чистым, что можно было вдохнуть одну дорожку и полностью накачаться. Майк тоже начал его принимать, но он всегда был в категории лёгкого веса в том, что касалось героина. Прикол был в том, что достаточно было показать ему щепотку героина, и его начинало тошнить.

    К тому времени моя причёска начала отрастать, поэтому однажды, когда мы тусовались на вечеринке в Вэлли, я попросил Хиллела сделать мне ирокез. Я знал, что он умел обращаться с формами и измерениями, поэтому мы пошли в ванную, и он выстриг мне ирокез. Моя прежняя причёска уже была приучена стоять, поэтому мне не нужно было использовать яйца, гель или что-либо ещё, что другие панки использовали для выпрямления ирокезов. Мой просто стоял сам по себе, как конский волос, который торчал из старых боевых шлемов.

    Ирокез дал мне новую личность и новую энергию. Даже притом, что у меня не было жилья и работы, это ничего не значило, потому что у меня была эта новая броня и хорошее самоощущение. Я надевал белое платье без нижнего белья, чёрные военные ботинки и шёл танцевать. Одним из новых отличных мест, которые я для себя открыл, был Радио-клуб, один из первых хип-хоп клубов в Лос-Анджелесе. Я ходил туда с Майком и Гэри Алленом, нашим безумным, чернокожим дизайнером гей-моды, который был родом из Арканзаса и был вокалистом в группе Neighbor's Voices. Мы танцевали пять часов подряд и тратили все свои силы.

    Когда приходило время сна, я не был придирчивым. Всё было, как было. Если я был с Майком, то я оставался там же, где и он. Но Хиллел был моим любимым пунктом в моем кроватном туре. Его семья всегда тепло принимала меня и никогда не давала мне чувствовать себя неудачником, каким я на самом деле был, даже, несмотря на то, что однажды я превысил лимит гостеприимства. Хиллел подошёл ко мне и сказал: «Я думаю, если ты останешься сегодня на ночь, это будет немного больше, чем моя мама может выдержать. У неё тоже были трудные времена». В итоге я спал в моей T-Bird, припаркованной перед домом Хиллела. Мне не было комфортно между передними сиденьями и металлической коробкой передач, поэтому я вылезал из машины и располагался прямо на их переднем газоне. Утром соседские дети выходили поиграть и видели фрика с ирокезом в одежде со склада, отрубившегося на траве. В итоге Хиллел пригласил меня на кофе и тосты.

    Когда я был не у Хилела, я оставался у моего друга Кейта Барри. Он жил со своим отцом в маленьком доме с двумя спальнями в Голливуде. Он был известен тем, что курил траву каждый день, поэтому это стало ещё одним местом для получения кайфа. Кевин всегда был изгоем, поэтому он был в тени моей персоны с ирокезом. Он также был отличным музыкантом и приобщил меня к звёздному старому джазу. Он разрешал мне спать на полу в его спальне, и мне это замечательно подходило. Я скручивал полотенце, клал его под голову и устраивался. Но, как и дома у Хиллела, отец Кевина начал чувствовать себя немного стеснённым моим присутствием, поэтому в итоге я спал на их крошечном заднем дворе. Его едва хватало, чтобы разместить два стула на газоне, но это было всё, что мне нужно, чтобы свернуться.

    Всякий раз, когда у меня были какие-то деньги, я уходил в наркотические загулы. Проблема была в том, что у меня не было места, где бы я мог принимать наркотики. Поэтому я начал принимать у кого-либо дома, и когда наркотики заканчивались, я шёл и покупал ещё. Я начал употреблять как бродяга, когда у меня были наркотики, я шёл в подземные парковки, прятался за углом и чьим-то грузовиком, приготавливал всё и принимал их. Я был под сильным кайфом и шёл гулять по улицам, а потом находил аллею, школьный двор, или шёл за куст и принимал ещё.

    Однажды весной моему бездомному периоду пришёл конец. Я переехал к Биллу Стобогу, моему другу со старой работы в графической компании. Он был белым парнем, но у него была копна огромных кучерявых волос на голове. Психоделическое творчество Билла дало ему прозвище «Галлюциногений». Он был особым человеком ренессанса, создателем фильмов, гитаристом, коллекционером прекрасных старых двенадцатиструнных гитар. Он также занимался графическими проектами нескольких других домов и помогал мне в поисках работы на полставки, чтобы заработать хотя бы какие-то гроши.

    Одним из таких мест был Средний Океан. Им владел огромный шестифутовый, достигающий всего сверх уровня, ирландец по имени Рэй. Он был способен делать двадцать дел одновременно и заканчивать их все. Его миниатюрная жена блондинка управляла финансовой стороной бизнеса. Они занимались финальным монтажом мультфильмов, включая всю анимацию к Blade Runner.

    Рэй и его жена практически усыновили меня, и снова я получил роль разнорабочего. Но опять я начал принимать героин. Я не спал всю ночь, принимая наркотики, а потом я шёл на работу, и мне нужно было относить плёнки на обработку в Оранж Каунти. Я водил их маленький красный грузовик пикап, петляя по трассе. Это удивительно, что я не погиб в автомобильной аварии.

    Когда я был в Среднем Океане, Билл понял, что у меня не было дома, поэтому он спросил, не хотел ли я переехать к нему. У него был великолепный огромный тёмный первый этаж с множеством окон, выходящими на тротуар. Он был в классическом старом голливудском квартирном доме практически только с мексиканскими арендаторами. Место было необжитым, без стен, но он предложил мне угол, если я помогу ему поставить защитные решётки на окна, чтобы отпугнуть всякую шушеру.

    Однажды вечером прямо после моего заезда, я решил уйти в ещё один мой бесславный кокаиновый загул. У меня была одна из тех странных прогулочных ночей, когда я гулял вверх и вниз по голливудскому бульвару, заглядывая в порно-магазины, занимаясь странным дерьмом. Я, наверное, только один раз приходил домой спокойно в такие ночи, чтобы взять деньги или тёплые вещи, но чаще я был на ногах всю ночь.

    На следующий день я пришёл в Средний Океан, и Билл окинул меня таким взглядом, какой я раньше не видел:

    — Я убью тебя, сволочь!

    Он всегда был простым и открытым парнем, поэтому я спросил его, в чём было дело. Он замер, может, потому что видел в моих глазах что-то, чего не ожидал. Но он сказал мне, что его ограбили прошлой ночью, что его драгоценные гитары все до единой пропали, и что я был единственным, кто мог сделать это.

    — Билл, я знаю, что я сумасшедший. Я знаю, что принимаю наркотики, занимаюсь странным дерьмом и исчезаю. И я знаю, когда ты меня можешь винить в чём-то таком, но лучше думай в другом направлении, потому что я этого не делал. Если ты не сфокусируешься на том, кто это сделал, они уйдут безнаказанными, — сказал я.

    Я не мог донести до него то, что это мог сделать кто угодно другой. Ключи были только у меня. Но я был уверен в том, что это была работа изнутри, и что обслуживающий персонал здания ограбил его.

    Это был конец моего проживания с Биллом. Я никак не мог жить с парнем, который думал, что я ограбил его. Теперь мне нужно было найти новое место, чтобы остановиться. В Среднем Океане они выделили маленькое пространство на чердаке над выставочным залом, на него вела лестница, и там была пара матрасов. Я стал ночевать там и просыпаться довольно рано, и никто не знал, что я не был первым в очереди за утренней работой.

    К тому времени Майк (которого назвали «Фли» в поездке в Мэммот, куда он отправился с Кейтом Барри и ДжейКей) переехал в квартиру в место, которое мы называли Уилтон Хилтон. Это было отличное классическое здание на улицах Уилтона и Франклина. Оно было наполнено художниками и музыкантами, и им управляла супер-сумасшедшая, похожая на пожарный насос, семидесятилетняя домовладелица. Фли жил с Джоелом и Фаб-рисом, его приятелями из клуба Кэш. В одно время Хиллел тоже наполовину жил там. Поэтому, когда время моего пребывания с Биллом закончилось, я часто останавливался там. В течение всего этого времени What Is This? (это новое, более зрелое название группы Anthym) продолжали играть на концертах и расширять культ своих последователей. Я всё ещё объявлял их на концертах, но к тому времени я писал мои собственные стихи для этих представлений. Однажды я даже зарифмовал «столицу» с «кислотой и шприцем». Чем больше они играли, тем больше Фли становился признанной звездой группы. Всякий раз, когда они давали ему место для басового соло, это становилось кульминационным моментом всего вечера.

    В то время Fear была самой известной панк-рок группой в Лос-Анджелес Они получили национальное внимание, когда Джон Белуши взял их под свою опеку, и они появились в телешоу «Субботним вечером в прямом эфире»[16 - Saturday Night Live («Субботним вечером в прямом эфире») — вечерняя музыкально-юмористическая передача на американском канале NBC, одна из самых популярных и долгоиграющих в истории телевидения США. Премьера состоялась 11 октября 1975 г. Программа была придумана Диком Эберсолом и Лорном Майколсом, который по сегодняшний день является её исполнительным продюсером. Первым музыкальным руководителем оркестра программы был композитор Говард Шор.]. И когда их басист покинул группу, было естественно, что они попытались заполучить Фли ему на замену. Однажды Фли пришёл ко мне и поставил меня в тупик тем, что его пригласили на прослушивание для Fear. Это была рискованная ситуация, потому что Фли и Хиллел были моими самыми лучшими в мире друзьями. Но мы поговорили, и оказалось, что если бы Фли выбирал из двух музыкальных стилей, то он выбрал бы Fear. Поэтому я посоветовал ему пойти на прослушивание.

    Он вернулся с прослушивания, его приняли, но ему нужно было встретиться с Хиллелом, парнем, который научил его играть на басу. Фли так нервничал перед их встречей, что весь дёргался. А Хиллел воспринял эти новости не слишком радостно.

    — Мне нечего тебе сказать, — сказал он и вышел из комнаты.

    What Is This? меняли Фли на ряд посредственных басистов; а тем временем Фли втягивался в миниславу панк-рока. После нескольких месяцев без общения, Хиллел должен был простить Фли. Что-то в нём знало, что даже если он был обижен, это была судьба Фли, и Хиллел должен был немного подавить своё эго и позволить Фли расцвести. Это было сложно, потому что ни у кого из нас не было отца, с кем бы мы могли посоветоваться по этим тяжёлым проблемам. В конечном счете, они снова стали друзьями и снова стали джемовать вместе.

    Я всё ещё работал в Среднем Океане и водил тот грузовик пикап всё лето 1982 года. Чудесная песня звучала по радио, которое было у меня на панели приборов. Она называлась The Message, и её исполняла рэп-группа из Нью-Йорка Grandmaster Flash and the Furious Five. Я пошёл, купил кассету и слушал её снова, снова и снова. Несколькими неделями позже они приехали в Лос-Анджелес и играли в месте под названием Кантри клуб, и они были невероятны. Их сценическое искусство было вдохновенным, у каждого была своя индивидуальная личность, и их рэп был фантастичным. Грандмастер Флэш был запредельным человеком; звуки, ритмы, фанк и крутость, которые этот парень выпускал со сцены, были действительно внушительными.

    Но кроме всего The Message начать заставлять меня задумываться. Эти парни все писали рифмы, это то, во что Хиллел и я были долгое время влюблены. Мы с ним забирались на верхний этаж отеля «Континентал Хайатт» на бульваре Сансет. Там был частный клуб, а мы использовали его для себя и смотрели на захватывающий вид города. И мы курили траву, придумывали этих сумасшедших персонажей и спонтанно начинали рифмующие сессии. Это был первый раз, когда я попробовал рэповать.

    Итак, когда The Message стала самой горячей песней того лета, мне в голову пришла мысль, что не нужно быть Элом Грином или иметь невероятный голос Фредди Меркьюри чтобы занять место в мировой музыке. Рифмовать и придумывать персонажей было ещё одним путём к этому.



    Глава 5

    Сильный Удар


    О формировании Red Hot Chili Peppers как группы. О наркотиках

    Некоторым образом я обязан карьерой своему другу Гэри Аллену. В феврале 1983 года у Гари и его группы Neighbor's Voices было намечено выступление в Зале Ритма в клубе «Большая Комната» на Мелроуз. За несколько дней до концерта он предложил Фли, Хиллелу и мне выступить на разогреве у его группы и сыграть одну песню со мной в роли фронтмена.

    Хотя Хиллел и Фли первоначально отнеслись к этому скептически, потому что я не был вокалистом, Гари признал мой потенциал как исполнителя, по большей части из-за моего маниакального скакания на танцполах в различных клубах города. Мы решили кое-что придумать, и благодаря Грандмастеру Флэшу, мне сразу стало ясно, что не обязательно было петь песню. Я мог выйти туда прочитать рэпом мои стихи. Все мы были во власти энергии группы Defunkt, сырой остроты The Gang of Four и, конечно, космической нечёткости свободы гитары Джимми Хендрикса. Поэтому мы соединили все эти стили. Но главным образом, мы хотели делать что-то, основанное на фанке, потому что у What Is This? не было вообще ничего общего с фанком.

    У нас не было места для репетиций, и мы не относились к этому концерту серьёзно, поэтому мы решили, что всё, что надо, это собраться вместе в гостиной Фли в Уилтон Хилтон на репетицию а-капелла. Между Фли и Хиллелом была такая сильная телепатическая связь, что они могли просто посмотреть друг на друга и уже знали, что играть. Итак, Фли играл басовую партию, Хиллел придумал фанковый гитарный риф, а Джек Айронс, барабанщик из What Is This? сочинил бит. Потом я вышел, чтобы написать какую-нибудь лирику.

    У меня получилось. Я решил написать то, о чём я хорошо знал — мои безумно яркие друзья и наши дикие сцены ночной жизни. Я назвал песню Out in L.A., там были упомянуты Фли, Три (Tree, прозвище Кейта Барри) и Слим, так мы называли Хиллела. В великих традициях рэпа я написал куплет о моём сексуальном мастерстве и назвал себя Антуан Лебедь, ни по какой другой причине кроме хорошей рифмы. Годы и годы люди подходят ко мне и спрашивают: «Что на самом деле значит лебедь? У тебя кривой член?». Где-то это было ироническое прозвище, потому что мой танцевальный стиль был таким неизящным и непохожим на лебедя. Я пытался воспроизвести физические манёвры примы балерины, и всё заканчивалось тем, что я падал, бился об стол или срывал занавески.

    Это была достаточно амбициозная первая песня. Я выделил места для басового соло, гитарного соло и а-капельного вокального брейка. После того, как мы отрепетировали её и чувствовали себя уверенно, я придумал нам название. Мы не искали постоянного названия, потому что это всё было одноразовым, поэтому я назвал нас Tony Flow and the Miraculous Masters of Mayhem[17 - Тони Флоу и Чудесные Мастера Мэйхэма.]. Это отражало то, как мы хотели играть — величественно и хаотично.

    Мы вышли на концерт в Зале Ритма, в клубе было около тридцати человек, все они пришли на Neighbor's Voices. Я был одет в вельветовую рубашку пейсли с рукавом на три четверти и оранжевую флуоресцентную охотничью кепку. Достаточно странно то, что я был трезвым. Я не знал, какие чувства даст мне выступление; всё, что я знал — когда мы поднялись на сцену, появилось это странное ощущение силового поля между нами. Я видел Фли и Хиллела играющими миллионы раз, но я никогда не видел так много интенсивности в их лицах и цели в их языке тела. Фли выглядел как цилиндр пылающей энергии. Без моего ведома он принял героин перед шоу.

    Сцена была микроскопическая. Я мог протянуть руку в любом направлении и дотронуться до Хиллела или Фли. Нас даже не объявили, как следует, но люди стали нас замечать, когда мы подключались. Меня поразило всё ожидание момента, и я инстинктивно знал, что чудо управления энергией, соединение с бесконечным источником силы и использование его в этом маленьком месте с моими друзьями, было тем, для чего я появился на Земле.

    А потом Джек Айронс, благослови Бог его сердце, отклонился назад, постучал палочками и отсчитал: «Раз, два, три, четыре». Когда музыка началась, я не знал, что мне делать, но сквозь меня текло столько энергии, что я подпрыгнул в этом тесном месте и упал на сцену. И нас просто понесло. Мы абсолютно не знали, что мы хотели делать до того момента, но с этой песни мы поняли, что хотели взрывать и отдавать всё, что мы имели, ради этого. Когда мы отыграли, все в этом зале, кто не обращал внимания, уставились на сцену. Когда мы закончили, зрители застыли, были полностью ошарашены и потеряли дар речи.

    Соломон, французский парень, который был промоутером этого шоу, выбежал из своей диджейской будки и с типичными страстными французскими жестами дотронулся до меня и спросил: «Пожалуйста, вы можете снова прийти и сыграть на следующей неделе в моём клубе? Может, у вас появятся две песни к тому времени?». Хотя мы не планировали снова играть, я сказал: «Конечно, мы придём на следующей неделе, и у нас будет ещё одна песня для вас». Мы были под таким кайфом от этого шоу, что идея играть на следующей неделе казалась абсолютно естественной.

    Мы собрались вместе на неделе и написали песню Get Up and Jump. Фли долгое время работал над басовой партией, которая была синкопированной, переплетенной, сложной, совмещающей игру пальцами и слэп странным и красивым фанковым образом. Мне нужно было написать лирику, и я придумал стихи с персонажем. Я выбрал тему прыжков и написал куплеты о разных мультяшных версиях прыжков: скакалка, мексиканские скачущие бобы. Но самой незабываемой строчкой в той песне была о Роне Фрампкин, девушке, в которую был без памяти влюблён Хиллел.

    Одной из самых выдающихся характеристик Хиллела была его большая красная сумка с орехами, которой он очень гордился и выставлял на показ практически при любой возможности. Мы обычно подшучивали над его сумкой, потому что, когда он носил её рядом со своим членом, это создавало форму тыквы в его штанах, которая становилась более явной, когда он был рядом с Роной. Я в одном куплете я написал: «Хиллел прыгает на этой малышке Фрампкин/Скажи, что, у тебя тыква в штанах?» («Hillel be jumping on that little baby Frumpkin/Say what, you got a pumpkin in your pants?»).

    Мы решили, что будем более театральными на втором шоу, поэтому мы придумали забавный танец к популярной песне Pac Jam. В вечер концерта клуб был забит до потолка, и мы начали наше выступление, войдя в главную дверь и проталкивая себе путь в толпе с песней Pac Jam, звучащей из бум-бокса. Когда мы поднялись на сцену, мы начали этот сумасшедший танец роботов. Джек не мог синхронно двигаться, поэтому мы оборвали танец на половине и сразу начали Out in L.A., а потом Get Up and Jump.

    Я думаю, моя лирика о Фрампкин сработала, потому что она была среди зрителей, и позднее тем вечером Хиллелу наконец удалось переспать с ней. Поэтому, когда у кого-то в группе возникали проблемы с тем, чтобы переспать с какой-либо девушкой, я вставлял её имя, и бум, это было как часовой механизм, не проходило и двадцати четырёх часов, как эта девушка попадала под чары.

    После второго шоу мы поняли, что было слишком весело, чтобы это бросать. Наконец у меня было занятие со значением и целью. Я чувствовал, что мог вложить каждую идею и глупую маленькую философию, которая у меня есть, в песню. Одним признаком того, что мы становились серьёзнее, было то, что мы чувствовали, что нужно было придумать название группе. Мы начали просматривать эти огромные черновые списки идиотских, бессмысленных, скучных названий. До сегодняшнего дня и Три, и Фли утверждают, что это они придумали название Red Hot Chili Peppers. Оно происходит от названий групп американского блюза или джаза старой школы. Был Луи Армстронг с его Hot Five, и были также другие группы с Red Hot или Chili в названиях. Была даже английская группа под названием Chilli Willi and the Red Hot Peppers, которые позже подумали, что мы украли их название. Но никогда не было группы Red Hot Chili Peppers, это название, которое всегда будет счастьем и несчастьем одновременно. Если думать о Red Hot Chili Peppers с точки зрения чувств, ощущений или энергии, это отлично объясняет смысл нашей группы. Но если думать об этом с точки зрения овощей, то появляются все эти ложные толкования. Есть сеть ресторанов, имеющих в названии этот овощ. И перцы чили продавались во всех наборах украшений для дома, даже для рождественской ели. Достаточно сказать, что для нас было странно, когда люди начали приносить на наши шоу перцы чили как символ.

    В то время Хиллел, Фли и я объединил наши накопления и нашли невероятно недорогой дом с тремя спальнями на бесславной улице Лилэнд Уэй. Это была одноквартальная улица, которая была также известна как Аллея Травки, потому что мексиканская мафия торговала травой на этой улице. Это было опасное, сомнительное соседство, полное наркодилерами и шлюхами, но нам было всё равно. На самом деле это давало материал для наших песен. Каждый вечер я выглядывал из окна моей спальни и смотрел на вертолёты полицейского департамента Лос-Анджелес, кружившие и парившие над нашим кварталом, освещая своими лучами этот водоворот торговли травой.

    Из Police Helicopter:

    Police Helicopter sharking through the sky
    Police Helicopter landing on my eye
    Police Helicopter takes a nosedive
    Police Helicopter no he ain't shy[18 - Полицейский Вертолёт рыщет по небуПолицейский Вертолёт на мой глаз приземляетсяПолицейский Вертолёт опускает вниз носПолицейский Вертолёт, нет, он не стесняется (прим. пер.)]

    Этот дом превратился в улей музыкальной деятельности. Хиллел всегда играл на гитаре. Я приходил домой, а Фли играл в подъезде. Он вероятно должен был практиковать игру медиатором для Fear, но вместо этого он сочинял все эти проникновенные и эмоциональные фанковые рисунки. Я сидел там, слушал и вставлял замечания: «Да, вот оно! Я могу поработать с этим». И я бежал в свою комнату, брал блокнот, и мы писали песню. Это та же формула, которую мы используем при написании песен сейчас, которая вообще-то не предполагает никакой чёткой формулы. Мы просто собираемся и начинаем импровизировать, а я начинаю записывать. Это то, что отделяет нас от многих других групп, потому что у нас всё рождается из джема. Мы просто начинаем играть и смотрим, что получается.

    Наше третье шоу было незабываемым. Это было в клубе «Кэтэй де Гранде», который, в отличие от Зала Ритма, был реальным местом для живых концертов. Промоутером того вечера был человек сцены по имени Уайзата Кэмерон, который предложил нам двести долларов, что было практически вдвое больше нашего заработка от прошлого шоу. К сожалению, тем вечером в клубе было немного людей, может тридцать человек, но у нас была поддержка. Я встречался с прекрасной французской девушкой по имени Патриция, которая была среди зрителей вместе с девушкой Фли, Три и моим папой, который тоже пришёл посмотреть. Шоу было таким же волнующим, энергичным, взрывным и бесконтрольным, как и первые два. Мы сыграли четыре песни — две, которые у нас уже были, и две новые: Police Helicopter и Never Mind. В Never Mind мы смело опустили ряд других групп (Gap Band, Duran Duran, Soft Cell, Men at Work, Hall and Oates), говоря миру забыть о них, потому мы были теми, кого люди должны были любить тогда.

    В один момент этого сета я пил пиво на сцене, спустился на пустой танцпол рядом со сценой и стал кружиться как вращающееся колесо с пивом в руках, поэтому каждый, кто был в радиусе десяти футом от меня, был облит. Между песнями тем вечером мы исполнили несколько а-капельных кричалок, которые мы взяли из песен школьного двора и лагеря. Хиллел рассказал нам одну, которая называлась Stranded (Сжатый), и мы придумали какую-то простецкую хореографию к этой песне. Мы поднимали руки вверх и пели:

    Stranded, stranded, stranded on the toilet bowl
    What do you do when you're stranded and there ain't nothing on the roll?
    To prove you're a man, you must wipe with your hand
    Stranded, stranded, stranded on the toilet bowl[19 - Сжатый, сжатый, сжатый на унитазеЧто ты делаешь, когда тебя поджимает, а на рулоне ничего нет?Чтобы доказать, что ты мужчина, ты должен подтереться своей рукойСжатый, сжатый, сжатый на унитазе (прим. пер.)]

    Даже притом, что там было немного людей, всем понравилось шоу. Но в конце вечера Уайзата попытался сбежать. Я нашёл его и потребовал наши деньги, но он начал что-то мямлить о маленьком количестве людей.

    — Это действительно плохо, но были гарантии, и как промоутер клуба ты берёшь на себя этот риск, — сказал я.

    Он полез в карман и достал немного денег.

    — Вот сорок долларов. Может, в следующий раз, когда мы сделаем шоу вместе, мы сможем восстановить баланс, — сказал он и заскочил в туалет, чтобы скрыться от меня.

    Я рванул прямо за ним, и всё кончилось тем, что я схватил его и окунал в унитаз, выбивая любую наличность, которая у него была, хотя она и не соответствовала нужной сумме. Я просто не мог терпеть, когда разрывают сделку, а потом пробуют ускользнуть.

    Ещё одним признаком того, что мы создали шумиху на сцене, было то, что о нас упомянули в разделе газеты Лос-Анджелес Уикли «L.A. Dee Dah», который был той социальной полосой, где отмечались события музыкальной сцены Лос-Анджелеса. Фли и я стали звёздами этой колонки сплетен, не потому что мы пытались, а из-за того, что мы были абсолютно сумасшедшими и тусовались каждый вечер до пяти утра в любом существующем андеграундном клубе. Когда о нас стали много упоминать, я был шокирован.

    Одно из первых упоминаний обо мне было в маленькой статье, которая связывала меня с «бескомпромиссно авангардной немецкой певицей» Ниной Хаген. Я не особо много знал о Нине, когда встретил её на том шоу в Кэтэй, но я знал, что она очаровательная немецкая певица, у которой были местные поклонники на голливудской панк сцене. Мы всё ещё были за кулисами после шоу, когда Нина вошла в крошечную ванную-гримёрку и стала безумно смотреть на меня. Она отвела меня в сторону и начала разглагольствовать на этом сочном восточногерманском акценте о том, как сильно ей нравилась наша группа. Это переросло в «нострадамусовские» предсказания:

    — Сейчас вы самая прекрасная группа в мире, которую я видела, и через пять лет весь мир узнает о вас, а через семь лет вы станете самой великой в мире группой.

    Я отшучивался:

    — Хорошо, леди, как вам угодно.

    Но у неё был такой стиль и грация, и она была такой очаровательной, что я помню, как злилась Патриция, когда я получал всю эту любовь от немецкой девушки. Нина дала мне свой номер телефона, и я быстро дезертировал с корабля.

    Я позвонил ей на следующий день, и она пригласила меня на завтрак. У неё был скромный, но милый домик с бассейном. У неё также была маленькая дочка по имени Косма Шива. Мы завтракали, и Нина была явно приверженцем более здоровой и органической кухни, чем я. В тот день мы много гуляли, и Нина рассказала мне о своей жизни в Восточной Германии и разных мужчинах, которые были в её жизни. О сумасшедшем героинщике, который был отцом её ребёнка, и о её новом парне, который уехал из города на месяц. Я находил её абсолютно интригующей, и она была настолько любящей, что мы начали безумной горячий роман с того дня и дальше. Это продолжалось около месяца, но мы остались хорошими друзьями, и она продолжала энергично поддерживать нашу музыку. Сразу после окончания нашего романа, она попросила нас с Фли написать песню для альбома, над которым работала, и мы сочинили What It Is?.

    Тем временем мы непрерывно расширяли наш собственный репертуар. Одной из ранних песен, которые мы написали в доме на Лилэнд Уэй, была Green Heaven[20 - (англ.) Зеленые Небеса]. Я читал много книг о китах и дельфинах, и я всегда чётко знал о социальной несправедливости. В Лос-Анджелесе восьмидесятых среди полиции была распространена коррупция. И я начал писать песню, которая бы показала контраст между жизнью над водой и под водой. Я упоминал остатки времён Рейгана и сравнивал их с идиллическим Ла Шангри-Ла, тем, что происходило ниже уровня моря с животными, силу ума которых я считал равной нашей.

    Из Green Heaven:

    Here above land man has laid his plan
    And yes it does include the Ku Klux Klan
    We got a government so twisted and bent
    Bombs, tanks and guns is how our money is spent. .
    Time now to take you to a different place
    Where peace-loving whales flow through liquid outer space
    Groovin' and glidin' as graceful as lace
    Never losing touch with the ocean's embrace. .
    Back to the land of the policeman
    Where he does whatever he says he can
    Including hating you because you're a Jew
    Or beating black ass that's nothing new[21 - Здесь на земле человек придумал планИ, да, это включает Ку Клукс КланНаше правительство такое кривое и согнутоеБомбы, танки и ружья — так тратятся наши деньгиНастало время отвести тебя в другое местоГде миролюбивые киты плывут через жидкий открытый космосДвигаются и скользят, изящные, как лентаНикогда не теряющие контакт с объятиями океанаА здесь на земле полицейскогоОн делает всё, что хочетНенавидит тебя, потому что ты еврейИли избивает чёрные задницы, что тоже не ново (прим. пер.)]

    В итоге мы двадцать четыре часа писали Green Heaven, и она стала эпическим краеугольным камнем наших шоу. Хиллел придумал удивительное вступление с эффектом talk-box для песни: он устанавливал большую пластиковую трубку из его гитарных эффектов рядом с микрофоном. Затем он клал эту трубку в рот и играл на гитаре. Звуки из его гитары шли ему в рот, и, изменяя форму губ, он мог формировать слова из гитарного звука. Это было крайне психоделично, в искреннем смысле этого слова. Не поп-психоделика, не телевизионное неверное толкование психоделики, а реально сердечно-душевная психоделика путешествия в открытый космос.

    Хотя эта лирика была политической, я никогда не считал Red Hot Chili Peppers социополитически ориентированной группой как, скажем, Dead Kennedys. Я просто чувствовал, что мы призваны создавать красоту, вызывать радость и смешить людей, а если лирика включала политические или социальные комментарии, то пусть будет так. Но мы никогда не были ответственны за то, чтобы быть U2 нашего поколения.

    Даже при том, что мы теперь были группой, Фли всё ещё продолжал репетировать с Fear, а Хиллел и Джек с What Is This, и насчёт этого не было конфликтов. Мы рассматривали исполнение наших песен как весёлое занятие, а не как путь к карьере. Никто из парней не думал о том, чтобы бросать свою повседневную работу и заниматься Red Hot Chili Peppers, и это было нормально. Я был просто счастлив готовиться к нашему следующему шоу, потому что каждое было монументальным для меня. Я не мог спать в ночь накануне. Я лежал в кровати и думал о выступлении. А если я всё-таки засыпал, мне сразу начинало сниться шоу. Когда я просыпался, первой мыслью, которая приходила мне в голову, была: «Это вечер шоу! Сегодня вечером будет шоу!». И весь день был посвящён подготовке к концерту.

    Вскоре после того, как Фли, Хиллел и я переехали жить вместе, Хиллел влюбился в новую девушку. Когда Хиллел влюблялся, он изчезал. Он твой лучший друг, он с тобой днём и ночью, но он влюбляется, и всё: увидимся в следующем году. А Фли и я тусовались по клубам, и мы всегда приходили в «Зеро», который переехал из Кахуэнги в отличное новое место рядом с Уилкокс и Голливудским Бульваром. В одну особенную ночь Фли и я приобрели немного китайского порошка и таблеток. Мы приняли наркотики, и это была уникальная комбинация. Нас пустили в «Зеро», и я начал чувствовать себя действительно хорошо и уверенно. Был ранний вечер, и людей в клубе было немного, но одна индейская девушка с алебастровой кожей и голубыми глазами всё ходила и ходила взад вперёд передо мной. Она была в старом комбинезоне без нижнего белья под ним, поэтому её грудь была видна практически со всех углов. Я не мог оторвать от неё глаз, и накинулся на неё с уверенностью от химикатов, которые гнали через мой мозг, и сказал: «Привет!». Она сказала: «Привет!», и начала тереться об меня как кошка на жаре. Мы немедленно пошли к лестнице и направились на крышу, но мы так туда и не добрались.

    Она сорвала с себя одежду, упала на пол, и мы начали заниматься сексом. Я даже не знал её имени, но я знал, что она хотела трахаться. И я был полностью готов начать это, когда она развернулась, взяла мой член и ввела его себе прямо в задницу. Это не было как в порно, она очень нежно к этому относилась, но она хотела именно так. Мы наслаждались этим несколько минут, когда этот огромный идиот вышибала поднялся по лестнице и вмешался. Позже она сказала мне, что он слишком резко отреагировал, потому что она ему нравилась. А она никогда не давала ему возможности, но какой бы ни была причина, он сбросил нас с лестницы.

    Она предложила пойти к ней домой в двух кварталах оттуда. К тому времени она сказала мне своё имя, Джермэйн, и что она жила в семиэтажном квартирном доме. Когда мы зашли в лифт, вместо того, чтобы подниматься в её квартиру, мы поехали прямо на крышу, где занимались сексом всю ночь напролёт. Я был всё ещё под кайфом от героина, поэтому всё это время я не мог кончить. Когда солнце начало всходить, она села на архаичный механизм лифта, и мы начали следующий раунд нашего общения. Я всё продолжал и взял другой ритм, рассвело, и она стала кричать. Как раз тогда кто-то нажал на кнопку лифта, электричество начало проходить по этому старому механизму, детали заработали, моторы загрохотали, и я, наконец, кончил. Это было драматичной концовкой сюрреалистичной ночи. Я пожелал ей спокойной ночи и побежал сквозь рассвет прямо домой, уверенный в том, что жизнь хороша. И хотя тот сволочной вышибала пробовал навсегда вышибить меня из клуба, его владелец Джон Почна усмирил его, и я проводил там ещё много приятных ночей, таких, как та с Джермэйн.

    Спустя пару месяцев после того, как наша группа начала выступать, мы решили сделать демо-запись наших песен. Мы назначили Спит Стикса (Spit Stix), барабанщика Fear, звукорежиссером нашей записи, и на три часа арендовали звукозаписывающую студию «Дыра в стене» на Голливудском бульваре. Чтобы дать вам представление о том уровне профессионализма, о котором здесь идёт речь, стоит сказать, что весь бюджет составлял триста долларов. И это включало время на студии, инженера и плёнку. По некоторым причинам только у меня на той неделе были деньги, поэтому я с радостью отдал их на пользу дела.

    Те демо-сессии безусловно были самыми продуктивными и вдохновенными, какие у нас только были. За последние двадцать лет мы никогда не чувствовали момента, который был бы более волшебным и исключительным. Мы поймали нашу волну. Всё было записано за один дубль, и всё было идеально. Мы закончили наши шесть песен так быстро, что у нас ещё оставалось время записать а-капельные кричалки, чего мы не планировали.

    Мы вышли оттуда с главной плёнкой и несколькими кассетными дубликатами. Когда мы пришли домой и послушали музыку, мы были в шоке. Люди всегда говорили, что мы концертная группа, которая никогда не может всё перенести на плёнку. А теперь у нас было доказательство — запись была полным дерьмом. Фли и я взяли кассеты, написали свои имена на пластиковых кейсах и начали ходить повсюду, чтобы получить приглашение сыграть где-нибудь. Мы даже и не думали о заключении контракта на запись. Для меня весь процесс делился на две части. Ты пишешь и репетируешь песни, а потом ты играешь концерты. А мы хотели играть на всё больших и больших концертах.

    Мы также хотели распространить славу о Chili Peppers в Нью-Йорке. Спустя где-то неделю после записи плёнки наш друг Пит Уайс предложил отвести нас туда. Пит был коренным лос-анджелесцем, который познакомился с Фли на съёмках фильма Пригород (Suburbia). Это фильм о панк-рок сцене в Лос-Анджелес, где снимался Фли. Пит отлично заводил толпу, был музыкантом и крутящимся повсюду человеком Возрождения, который был на полтора года старше нас. У него была квартира на первом этаже в Голливуде, которая стала клубом на дому для нас. У него также была красивая старая американская машина, на которой мы ездили к пляжу или просто разъезжали по округе, куря траву и цепляя девушек.

    Пит работал на сценариста Пола Шрэйдера, который переезжал в Нью-Йорк и нанял Пита отвезти огромный грузовик райдер наполненный его вещами на новую квартиру на Пятой Авеню. Фли и я зацепились за шанс. У нас было наше секретное оружие, наша кассета, и мы представляли, как будем ставить её людям в Нью-Йорке. Когда они услышат весь её блеск, двери откроются, моря разойдутся, а люди будут танцевать на улице. Для нас не было сомнения, что нас пригласят играть в каждый клуб Нью-Йорка.

    Наш хороший друг Фэб также присоединился к поездке, что было отлично для меня, потому что где-то в калифорнийской пустыне он подошёл ко мне с хитрым видом и сказал, что у него было немного героина. Мы приняли этот китайский порошок и получили хороший кайф. Исключая несколько стычек с сумасшедшими водителями грузовиков, поездка прошла без инцидентов. Пит высадил нас в Сохо, а потом поехал обратно на Пятую Авеню, чтобы разгрузить багаж Пола. Нам с Фли не терпелось показать кому-нибудь нашу запись, но предстояло решить проблему проживания. Нам негде было остановиться, но Фэб знал двух моделей, которые жили на улице Брум. И когда мы подошли к их дому, он сказал:

    — Я остаюсь с этими двумя моделями, но я точно не могу привести вас, парни.

    — О'кей, но что если мы просто зайдём помыться и всё такое? — предложил я.

    Мы зашли к ним и в итоге полностью переехали. Четыре дня подряд эти прекрасные модели постоянно выгоняли Фли и меня из своих постелей и спален. Мы были пиявками.

    Мы занялись тем, что давали разным работникам клубов нашу запись. Конечно, у нас не было никаких знакомых или тактики. Мы шли в клуб и спрашивали менеджера. Они указывали на его офис, мы шли прямо туда, включали нашу плёнку и дико танцевали под свою собственную музыку, крича, чтобы продать себя. Единственная проблема была в том, что никто не покупал. Самый тёплый приём нам оказал один курящий сигары итальянский жеребец, который управлял клубом «Зал Мяты». Он дал нам несколько минут. А большинство людей указывали нам на дверь и говорили: «Валите отсюда на хрен со свой плёнкой». После нескольких отказов, я мог сказать, что это было плохим способом наняться для концертов в клуб.

    Поэтому Фли и я провели день, посещая достопримечательности. Мы пошли в Центральный Парк, сели на скамейку, вставили плёнку в бум-бокс и включили нашу музыку. Мы хотели, чтобы хотя бы кто-то узнал, что мы сделали эту грёбанную запись. Мы получили много презрительных взглядов от людей, которые думали, что мы ужасно неприятные, и что мы слишком громко включили музыку. Но удивительно, что каждый ребёнок, который был в пределах слышимости, полностью отрывался под неё. Это было интересно. Когда мы вернулись в Лос-Анджелес, мы написали песню Baby Appeal, и она стала основой нашего раннего творчества.

    Почти сразу после того, как мы вернулись из Нью-Йорка, Хиллел переехал жить к своей девушке. Нужно было платить аренду, а у нас с Фли было по примерно двести баксов у каждого. У нас был выбор: наскрести вместе достаточно денег, чтобы заплатить арендную плату за следующий месяц, или пойти и купить кожаные куртки отличного качества, абсолютно требуемый этикетом каждого уважающего себя панка предмет. И мы направились на Мелроуз Авеню, который становился центром клёвой старой одежды. Там был парень из Нью-Йорка по имени Дэнни, который недавно открыл маленький магазин с серией отличных старинных кожаных курток а-ля Джеймс Дин.

    Мы с Фли выбрали идеальные куртки, но когда мы пошли их покупать, оказалось, что Дэнни установил на них астрономические цены. По меньшей мере на сто долларов больше, чем было у каждого из нас.

    — Послушай, у меня сто пятьдесят, а у моего друга сто семьдесят. Так почему бы тебе ни продать нам куртки за эти деньги? — предложил я.

    — Ты с ума сошёл? Проваливай из моего магазина, — закричал он.

    Но, увидев эти куртки, мы не могли и думать о том, что их у нас не будет, поэтому предложил пикетировать магазин. Мы написали плакаты с надписями: НЕЧЕСТНЫЙ БИЗНЕС, ДЭННИ — ЖАДНЫЙ МОНСТР. Я полагал, что он будет удивлён путями, какими мы идём, чтобы получить эти куртки. Мы начали расхаживать вокруг его магазина с нашими плакатами, Дэнни выбежал.

    — Какого хрена вы, маленькие панки, делаете? Валите отсюда, пока я не разбил эти плакаты вам об головы, — орал он.

    Я поймал себя на мысли, что обнаружил нотку развлечения в его голосе, поэтому я придумал другой план. Мы организуем голодовку у его магазина и не закончим её до тех пор, пока он не согласится продать нам те куртки. Мы вернулись и легли на тротуар.

    Дэнни выбежал, чтобы противостоять нам:

    — Теперь что?.

    — Это голодовка. Мы не будем двигаться, есть и пить, пока ты не отдашь нам те куртки, — сказал я.

    — О Господи, парни. Сколько у вас денег? — спросил он.

    Мы, наконец, победили его. Он завёл нас внутрь и попытался склонить к более дешёвым курткам, но мы не сдавались и отдали ему все наши деньги за те две прекрасные куртки.

    Позже тем же днём мы гордо шли по Голливудскому Бульвару в совершенно новых куртках, не осознавая той иронии, что мы были в самой горячей панк-фанк группе Лос-Анджелеса, но не имели жилья и денег. И в этот момент к нам подошёл этот безумный, длинноволосый, похожий на книжного червя, панк в очках и сказал: «Эй, парни, вы ведь играете в Red Hot Chili Peppers!». Он видел Фли однажды вечером, когда работал диджеем в клубе и крутил пластинку Defunkt. Фли запрыгнул в его будку и выключил громкость, потому что ему казалось, что этот парень крутил не ту сторону.

    Его звали Боб Форрест, и кроме случайной работы диджея, он также управлял клубом «Воскресенье», который был одним из самых горячих мест для живых выступлений. Боб спросил нас, как дела, и мы рассказали ему нашу горестную историю о новых куртках и отсутствии дома.

    — Это сумасшествие. Полчаса назад моя жена навсегда ушла от меня, — сказал он, — если хотите, парни, вы можете остановиться у меня.

    Форрест жил на третьем этаже классического квартирного дома, который назывался Ла Лейенда, который раньше был довольно хорошим, особенно до притока туда панк-рокеров. У него была квартира с одной спальней, заполненная до краёв тоннами книг и пластинок. Фли устроился в гостиной, а я занял уголок на кухне.

    Боб ходил в колледж несколько лет, до того, как бросил учёбу. Он работал в книжном магазине за минимальную зарплату, когда мы встретили его. Но эта работа стала отличным источником дохода для нас, потому что старые книги хорошо продавались. Фли и я шли и крали книги из частных коллекций или библиотек. Стопка книг стоила десять долларов, а на десять долларов мы могли купить наркотики, принять их и получить кайф. Мы обычно покупали кокаин, который был неподходящим наркотиком, если у тебя было немного денег, потому что в следующую же минуту после того, как он заканчивается, хочется ещё. Но мы бежали обратно домой к Бобу, высыпали кокаин в стакан, добавляли необходимое количество воды, втягивали это в шприцы и принимали жидкий кокаин. Мы делали так пару раз, пока он не закончился. Потом мы валились на пол, чувствовали себя порванными и разрушенными. Мы бежали в клуб «Зеро», чтобы залить боль алкоголем, найти девушку, чтобы заглушить боль или найти ещё немного кокаина.

    Тем летом у нас появился надёжный поставщик спида, парень со Среднего Востока, который владел репетиционной базой. Мы начали принимать спид, и это намного отличалось от кокаина. Кокаин даёт чистые ультра-эйфорийные, слишком хорошие, чтобы быть правдой ощущения на три минуты. Уши звенят, челюсти раскрываются, и эти три минуты ты чувствуешь себя полностью одним целым с вселенной. Спид намного более грязный, менее эйфорийный и чуть больше затрагивает физическую сторону. Каждый дюйм кожи начинает покалывать и превращается в кожу цыплёнка.

    Мы начали уходить втроём в эти спидовые загулы, мы не спали целыми днями, играя всякую фигню. Мы даже организовали группу вместе, The La Leyenda Tweakers. Я сожалею, что мы решили сыграть за пределами нашей квартиры. Во время шоу мы были под сильным кайфом от спидов, поэтому напоминали трёх пациентов психиатра. В Лос-Анджелес Уикли появился первый плохой обзор о нас. Мы знали, что наносили ущерб нашим телам, но были в таком сильном бреду, что думали, если просто будем есть арбузы, то это очистит и наши тела и души от этой отвратительной химической пытки, которую мы были неспособны остановить. Мы покупали арбузы в огромных количествах, возвращались обратно домой и резали каждый на три части. Когда мы доедали арбуз, мы шли на крышу Ла Лейенды, проводили церемонию сброса этих больших арбузных корок и смотрели, как они разбивались внизу на парковке. Потом мы шли и пробовали поспать, затем просыпались и начинали всё заново. Однажды в середине июля мы смогли взять себя в руки и сыграть на концерте, который станет легендарным для Chili Peppers. Мы были хедлайнерами в клубе «Кит Кэт», который был классическим стрип-клубом, который проводил рок концерты. Мы все вчетвером упорно трудились, чтобы подготовиться к шоу. По просьбе Хиллела мы сделали кавер на Fire Джимми Хендрикса. Мы пришли в клуб тем вечером, и они дали нам огромную гримёрку, которую обычно использовали стриптизёрши. Я убедился, что всё было в порядке с лирикой, и написал сетлист. Я взял на себя эту ответственность в ранние годы группы. У нас был особый дополнительный сюрприз тем вечером. Так как мы играли в стрип-клубе, и на сцене с нами танцевали девушки, то мы решили, что подходящим выходом на бис будет выйти голыми, только с длинными спортивными носками, надетыми на причинные места. До этого мы уже играли без футболок и осознали силу и красоту наготы на сцене.

    Я придумал использовать носки, потому что когда жил с Донди Бастоном, у него была покупательница травы, которая серьёзно влюбилась в меня. Она была симпатичная, но я сопротивлялся её поползновениям, которые включали посланные мне ошеломительные открытки со вложенными линейками для измерения члена и даже фотографиями, где она делала минет какому-нибудь моряку. Однажды она пришла ко мне домой, и я решил открыть дверь полностью голым, кроме носка, надетого на член и яйца.

    Мы были в отличном настроении для игры. Наше взаимодействие становилось лучше и лучше. Прежде наши шоу были одним большим фейерверком от начала до конца; теперь мы начали развивать различную динамику на сцене. За десять минут до начала концерта кто-то принёс косяк. Мы никогда не курили траву перед шоу, но мы передали его по кругу и затянулись, даже Джек. Как только меня забрало от травы, меня охватила паранойя и страх, что весь этот тяжёлый труд и отличные чувства могли легко разрушиться из-за кайфа от травы. Хиллел и Фли начали чувствовать себя так же. Я пробежался по кварталу, чтобы освежить голову, и это сработало. Мы должны были играть после фантастического выступления анархически выглядящих эксцентричных умников, которые назывались Roid Rogers and the Whirling Butt Cherries[22 - Ройд Роджерс и Вертлявые Вишневые Задницы.]. Но это только заставляло меня идти выше, потому что я хотел показать всем, что мы были сильнее. Мы отлично выступили тем вечером, мы просто вопили. Джек и Фли были в отличной связке, и Хиллел был в другом измерении. У меня был отличный вокальный монитор, поэтому я хорошо себя слышал, что не всегда было так на наших шоу. Мы закончили сет и побежали за кулисы, и мы все немного волновались. Джек хихикал, потому что, когда он нервничал, он просто начинал смеяться.

    Когда мы вернулись на сцену в одних только носках, зрители внятно и громко вздохнули. Нас ни на минуту не остановил этот коллективный шок, который испытывала толпа. Мы начали играть Fire, а наша подруга Элисон По По пробилась к переднему ряду и стала хвататься за мой носок. Я был сфокусирован на песне и на моём выступлении, но другая часть моего мозга начала говорить мне, сколько между моим носком и той точкой, где она могла достать его. Когда я увидел группу наших друзей, которые рванулись к сцене и хватались за носки, я ощутил полное чувство свободы и силы. Ты молод и ещё не утомлён, поэтому идея обнажённым играть эту прекрасную музыку со своими лучшими друзьями и производить в момент обнажения так много энергии и любви, просто великолепна. Но ты не просто обнажён, у тебя также есть огромный образ фаллоса, работающий на тебя. Это были длинные носки. Обычно, когда играешь, член находится в защитном положении, поэтому ты не напряжён, расслаблен и спокоен. Ты более собран, как будто на матче по боксу. Поэтому иметь дополнение в виде носка было отличным чувством. Но мы никогда не думали, что эти носки станут символом, который ассоциируется с нами. Мы никогда не думали об этом в том ключе, что мы сделаем это ещё раз, и промоутеры захотят добавить к нашим контрактам райдеры с носками, чтобы убедиться в том, что мы сделаем это и на их сцене. Это оставило более продолжительное впечатление, чем мы предполагали.

    Одним человеком, кто был реально впечатлён, был тридцатилетний менеджер по имени Линди Гоэтц. Линди работал промоутером в звукозаписывающей компании MCA и был менеджером The Ohio Players, одной из наших любимых групп. Фли и я собрали достаточно денег, чтобы доехать до Вэлли, где находились офисы Линди. Ростом пять футов и шесть дюймов, он был напористым усатым еврейским парнем из Бруклина, который как-то переехал в Лос-Анджелес в поздних шестидесятых. Тем днём мы покурили немного травы, приняли две дорожки кокаина и рассказывали друг другу истории. Я не думаю, что мы это понимали тогда, но Линди был в кризисе от своих мотовских «плати всем подряд» дней. Он был менеджером The Ohio Players, но это было тогда, когда их карьера шла под откос.

    Он пытался сохранить лицо и видимость того, что дела идут, но счета не были оплачены, и деньги не приходили. Линди казался приятным парнем, даже притом, что он работал с некоторыми кошмарными однодневками. После нашего долгого разговора, мы с Фли попросили минуту, чтобы посовещаться.

    — Давай спросим его, отведёт ли он нас на ланч, — сказал Фли, — если отведёт, мы заключим контракт.

    Мы вернулись.

    — О'кей, если ты возьмёшь нас в китайский ресторан прямо сейчас, то ты можешь быть нашим менеджером, — сказал я.

    Мы получили свинину Му Шу и нового менеджера. А также абонемент на еду. Следующие несколько месяцев мы просыпались и думали: «Что на ланч? Ничего? Пойдём, навестим Линди». Он жил в шикарном квартирном доме в Западном Голливуде и был женат на девушке из Атланты по имени Пэтти. Одним приятным вечером мы приняли немного кокаина, покурили травы и говорили о будущем. Линди сказал, что его первой задачей было найти нам контракт на запись, о чём я вообще ничего не знал. Это казалось крутой и волнующей вещью. Я думал, как раз это и делают группы, но я абсолютно ничего не знал о создании записи.

    Если мы собирались попробовать заключить контракт на запись, нам нужен был юрист. Кто-то дал нам рекомендацию на парня по имени Эрик Гринспен. Мы пошли в его юридическую фирму, которая находилась в богатом здании на Бульваре Уилшир. Когда мы вошли в прихожую, мы думали, что оказались в Храме Мормонов. Эта фирма представляла и Израиль и Египет. Мы поднялись на лифте на этаж Эрика, а затем подошли к даме в приёмной.

    — Мы Red Hot Chili Peppers, пришли встретиться с Эриком Гринспеном, — сказал я.

    — Ну, я даже не знаю, позвольте мне… — она казалась озадаченной.

    По какой-то неизвестной причине мы решили ошарашить её. Мы развернулись, крикнули:

    — Мы Red Hot Chili Peppers, чёрт возьми, и мы хотим увидеть Эрика! — и сняли штаны. Прямо в тот момент выбежал Эрик и пригласил нас в свой офис. У него на стенах были отличные картины Гэри Пэнтера. Он сказал, что работал с Гэри, а также с некоторыми регги исполнителями, такими как Burning Spear.

    Я начал прямо в лоб:

    — У нас нет контракта на запись, у нас нет денег. У нас есть только менеджер, и нам нужен юрист.

    Эрик даже не вздрогнул:

    — О'кей, я буду вашим юристом, вам не нужно мне платить, пока вы не заработаете реальных денег, и потом мы сможем заключить стандартную пятипроцентную сделку.

    Итак, он стал нашим юристом, и не заработал ни гроша до тех пор, пока мы не начали делать реальные деньги. Он до сих пор наш юрист. Этот парень большая редкость в деле, которым он занимается. Мы ни для кого не выглядели дойной коровой на том этапе. Самыми популярными и зарабатывающими деньги в тот момент были такие группы как Poison, Warrant и RATT. Вот что было у кассовых аппаратов. Мы были просто анти-всем. И мы, вероятно, анти-зарабатывали деньги в то время.

    За пять месяцев мы уже отметились в музыкальной жизни Лос-Анджелеса. О нас писали в Лос-Анджелес Таймс, и мы играли на таких уважаемых площадках как клуб «Линжери». Чем более известными мы становились, тем более Ли Винг упрекал Фли за то, что он играл в двух группах. Я помню, как он однажды позвонил и спросил: «Ты будешь в моей группе, или останешься с другой группой?» Фли сказал: «Ну, я собирался быть в обеих, но если ты так ставишь вопрос, тогда я просто останусь в своей».

    Однажды в августе мы с Фли пошли на вечеринку какого-то претендующего на тонкий вкус журнала в доме на Голливудских Холмах. Я надел рваный фланелевый верх от пижамы, а мой отросший ирокез упал на одну сторону. Мы отлично проводили время, тусуясь на заднем дворе, когда я посмотрел в дом и увидел это космическое существо, молодую девушку. Она двигалась как какая-то принцесса, медленно, со сложенными по бокам руками. На ней был гигантский диск шляпы с большими переливающимися драгоценностями вокруг короны. Она была одета в неподходящее, футуристически выглядящее мешковатое платье, сделанное из бумаги. Она была немного полновата, но красива.

    И у неё был этот чудесный магнетизм, ходить вокруг и разговаривать целеустремленно, но медленно, как будто она была Алисой в Стране Чудес, а остальной мир не существовал. Но в ней также чувствовалась панк-рок версия Мэй Уэст, испускающая эту яркость и вызывающую, нахальную, неосязаемую энергию. Как раз тот тип девушки, который мне нравился — в общем, странное создание.

    Я вошёл в дом и дёрнул её за хвостик или сделал ещё что-то, что делают парни, когда видят нравящуюся им девушку и не знают, как с ней поговорить.

    — О Господи, ты кто? — спросила она.

    Мы начали разговаривать, она говорила загадками, не давала мне прямых ответов. Оказалось, её зовут Дженнифер Брюс, она была модным дизайнером и спроектировала собственную модель шляпы Зорро. За несколько минут меня унесло её присутствием, её аурой и её взглядами на моду. В городе, где среди людей было распространено пытаться быть разными, вести себя по-разному и быть всем этим и всем тем, жила личность, которая справлялась с этим с лёгкостью, потому что она была прирождённым супер-фриком, чьей тенденцией в жизни было выглядеть как внутренняя сторона ракушки.

    Она не таяла в моих руках; она держала меня на расстоянии. Не думаю, что она дала мне свой номер телефона, но я настаивал.

    — Давай, у тебя нет выбора. Ты будешь моей девушкой, нравится тебе это или нет, — сказал я.

    Она должно быть что-то почувствовала, потому что позволяла мне продолжать процесс, но потом исчезла, и я ушёл в новом направлении. Однако она ярко отпечаталась в моём сознании.

    Я посещал и другие события, одним из которых было открытие группы Oingo Boingo в Амфитеатре Universal. Oingo Boingo происходили из той же клубной сцены, где были мы, и просто продолжали развиваться. Они не были нашей самой любимой в мире группой, но у них были некоторые интересные инструментальные произведения. Мы знали их трубача, и он предложил нам место в открытии их большого шоу. И вот мы были здесь без контракта на запись, с репертуаром в десять песен, и мы собирались играть не в клубе перед двумястами зрителями, а перед четырёхтысячной аудиторией.

    Мы вышли на сцену тем вечером, одеты в наши самые странные вещи. Прямо в середине первой песни, Фли порвал струну на басу. Внезапно возникла пауза, и мне нужно было говорить с залом, пока Фли менял струну. Через несколько секунд толпа начала недовольно кричать, чем-то бросать в нас и скандировать: «Мы хотим Oingo Boingo». Но это только подогревало и давало нам энергию. Мы начали снова, и Фли так разошёлся, что порвал другую струну. В этот момент Дэнни Элфман, вокалист Oingo Boingo, а также наш фанат, вышел на сцену в купальном костюме с измазанным пеной для бритья лицом, как будто он шёл прямо из гримёрки. Он взял микрофон и сказал толпе, что мы ему действительно нравились и что нужно быть уважительными, а потом он ушёл, но несколько непослушных парней в толпе не учли его просьбу. Мы настроились и начали играть, и к тому времени, как мы закончили, я думаю, мы дали им знать, что мы настоящие. И они были поражены тем, что не скоро забудут.

    После шоу мы отмечали это за кулисами, когда Блэки, который был одним из наших ранних фанатов, подошёл к нам с Фли. На нём были тугие чёрные перчатки, и он достал два конверта с билетами на самолёт.

    — Это для тебя, Энтони, и я хочу, чтобы ты взял с собой Фли, — сказал он.

    — Взять его куда? — Я был озадачен. Я заглянул в конверт и увидел два билета туда и обратно в Лондон, Англия. Настало время для моего обрядового похода в Европу.

    Нам нужно было сделать несколько дел до отъезда в Европу, одним из которых были осложнения, которые появились при заключении контракта на запись. Мы подозревали, что нами интересуются звукозаписывающие компании, особенно после наших шоу в Линжери и Амфитеатре Universal, и после триумфального возвращения в клуб «Кит Кэт» в сентябре. Один управляющий из EMI/Enigma, Джейми Коэн, был особенно агрессивным в охоте за нами. Однажды вечером, когда Фли и я тусовались в Ла Лейенда, нам позвонил Линди. Он сказал нам, что с нами заключили контракт на запись EMI/Enigma. Я был настолько рад, что последнее, о чём я думал, это о возможных проблемах. Я помню, как мы отмечали это и думали, что всё идёт по плану, и что нам только нужно собраться, быть прилежными и приниматься за работу.

    Я всё ещё был в эйфории от этого контракта, когда телефон снова зазвонил. Фли поднял трубку. Издалека я услышал что он говорил:

    — Ты уверен? Ого, это действительно плохие новости.

    Я сидел и думал: «Что? Что? Что?», когда Фли повесил трубку и посмотрел на меня.

    — Джек и Хиллел только что ушли из группы. У What It Is? появился свой контракт на запись, и они выбрали остаться в той группе, — сказал он.

    Я был безмолвен и шокирован, чувствовал себя так, будто на моё сердце свалился рояль. Я уткнулся в кровать и начал плакать. Так не могло быть. Мы изобрели что-то как группа, мы создали то, что мир должен услышать. И внезапно всё пропало, как будто мы сделали аборт на шестом месяце. Фли сидел и бормотал:

    — Всё испорчено, всё испорчено…

    Наш звук основывался на барабанах Джека Айронса и гитаре Хиллела Словака. Они не были просто случайными парнями, они составляли нашу суть. Мы были друзьями со средней школы, мы были командой. Нельзя купить себе новых маму и папу, так не бывает. Я думал: «О'кей, моя жизнь закончилась, весь смысл потерян, и некуда идти», когда Фли сказал мне:

    — Нам нужно найти двух других парней.

    Я перестал быть мёртвым поникшим цветком:

    — Ха, другие парни? Это возможно?

    — Да, я знаю некоторых хороших музыкантов, — сказал он.

    Как только я начал думать об этом, я осознал, что у нас были песни, контракт на запись, Фли, я, и мы по-прежнему любили то, что мы делали. Мы просто пока ничего не сделали, поэтому мы должны были найти способ претворить всё это в жизнь. Фли сразу же предложил взять Клиффа Мартинеза на роль барабанщика. Он играл в The Dickies и The Weirdos, c Ройдом Роджерсом и Captain Beefheart. Я немного знал о Beefheart, но знал, что он легендарен. Фли и я пошли поговорить с Клиффом. Он жил в причудливой однокомнатной квартире, в которую нужно было входить через подземную парковку на улице Харпер. Это не было по-настоящему квартирой, просто переделанное складское помещение. Он играл в The Weirdos, поэтому его чувство стиля в группе состояло в том, что ты берёшь стиральную доску и делаешь из неё рубашку, потом берёшь чайник и делаешь из него шляпу. Когда он играл с Ройдом Роджерсом, он выступал с тампоном, свисающим из его задницы. Он сильно опережал всех нас по эксцентричности. Я думал, я знал некоторых причудливых личностей, но Клифф был на новом уровне, ещё и очень приятном.

    Когда мы попросили его присоединиться к группе, он дурачился от радости, улыбаясь, смеясь и говоря:

    — Давайте сделаем это. Я надеюсь, я то, что вы ищете, потому что это может быть отличным приключением.

    У нас был наш первый джем, и стало понятно с самого начала, что Клифф Мартинез не только мог играть сумасшедшие фанковые и супер-изобретательные, единственные в своём роде, авангардные художественные ритмы, но и хорошо справлялся с большим разнообразием других стилей.

    Теперь нам нужно было найти гитариста. Когда мы джемовали с Клиффом, мы обсуждали гитаристов, и он предложил Дикса Дэнни, парня, который играл с ним в The Weirdos. Фли раньше джемовал с Диксом, и я когда-то тусовался с этим привлекательным парнем. Нам было комфортно оттого, что мы хорошо ладили с этими двумя парнями. И мы с Фли могли поехать в Европу.

    Мы отлично провели время в Европе, посмотрев Лондон, Париж и затем Амстердам. В Париже я вероломно оставил Фли на несколько дней, чтобы побыть с прекрасной датской девушкой. Он встретил меня молчанием, когда я вернулся, но потом я принёс красивые разрисованные матово-синие жестяные чашки от уличного торговца и вставил их в эполеты наших кожаных курток. Мы сразу же стали Братьями Чашками (Brothers Cup). Мы съездили в Амстердам и провели ещё немного времени в Лондоне до возвращения домой. Но я осознал, что во время всей поездки я не мог выбросить Дженнифер из головы, несмотря на моё увлечение датской девушкой и кратковременную влюблённость во французскую проститутку.

    Мы вернулись в очень интересную ситуацию в нашей квартире в Ла Лейенда. Мы месяцы напролёт боролись с домовладелицей из-за платы за жильё, которую мы не платили, она посылала нам много уведомлений о выселении, но мы их игнорировали. За несколько месяцев до нашего отъезда в Европу, она даже сняла с квартиры дверь. Но и это нас не остановило. Мы всё равно продолжали жить там, как будто отсутствие в нашей квартире входной двери особо ничего не значило. Мы понимали, что там нечего было воровать. Дошло до того, что мы не могли войти к себе, потому что она слышала нас из соседней квартиры и выкрикивала обвинения, поэтому мы начали залезать по пожарной лестнице и входить через окно. Затем она врывалась во входную дверь, видела Фли, спящего голым, и была в бешенстве. Когда мы вернулись из Европы, она наконец-то убедила полицейских прийти, и они оставили уведомления о том, что нас сразу посадят в тюрьму, если мы снова займём помещение.

    Фли переехал к своей сестре, у которой была однокомнатная квартира над гаражом в мексиканском районе города на Восточном Мелроуз. Вскоре я тоже отправился туда, и мы втроём делили её кровать королевского размера. Я не остался там надолго, но на достаточное время, чтобы встать на ноги и найти Дженнифер.

    Вполне уверенный в себе, я прибежал к ней однажды ночью, и мы воссоединились. Она жила далеко в Вэлли в Энсино со своим отцом, который был бывшим моряком и стал страховым агентом, и сестрой. Они жили в классическом для мегаполиса квартирном доме в Вэлли, который не имел ни характера, ни обаяния. Лучшей подругой Дженнифер была её двоюродная сестра, обе они были обесцвеченными белокурыми девушками из Вэлли с чрезвычайным талантом к персонифицированному модному самовыражению, дивами, которые проводили часы, разрисовывая свои лица безумным макияжем и создавая сумасшедшие костюмы, перед тем, как идти в клуб.

    Они любили Kamikazes и курили Шермы, сигареты Нэта Шермана, которые были впитаны в ОПТРОН. Они были парой глупышек, но что-то было в Дженнифер, что я находил очаровательным, не только эстетически, но и духовно-что-то в её глазах, что-то в её душе, что-то в её существе, что привлекало меня. Я верил ей.

    Едва мы начали тусоваться вместе, как мы стали парой. Теперь у меня в жизни был новый человек, которому я начал отдавать много своего времени и энергии, но она уравновешивала это, будучи отличной музой и отдавая всю себя. Дженнифер было всего семнадцать, но она уже была в отношениях с известным голливудским панк-рокером. Я был его фанатом, поэтому я немного ревновал, слушая эти истории. Но тоже спускал ей с рук то, что она была девушкой этого парня. Она была цветком панк-рока, не перенимала всякое дерьмо от кого-либо и была очень уверенной в себе и очень опытной для молодой личности. Она училась в Институте Моды в Лос-Анджелесе, где мы и встретились. У неё была воя машина, жёлтый хэтчбэк MG.

    Как и я, Дженнифер была очень сексуальным существом, хотя у неё был очень маленький сексуальный опыт. Я сдерживался некоторое время и испытывал к ней сильное сексуальное влечение. Когда мы впервые стали заниматься любовью, я спросил, был ли у неё когда-нибудь оргазм, и она сказала, что не было. Она была близка к этому, когда была в ванной и использовала душ, но она не испытывала его в сексе. Я пообещал, что мы будем работать над этим, и я начал опускаться на неё, что казалось очень долгим. Она была всё ближе и ближе, и мы, наконец, начали делать это. Она вся превратилась в оргазм, что было великим достижением, но также и великим облегчением.

    Однажды в начале наших отношений она захотела принять со мной кислоту. Мы приняли и начали ездить по округе в её машине, умирая от желания секса, и я отвёз её к сестре Фли. Я решил, что вместо секса в кровати Карен, что было хорошей идеей, нам лучше пойти в ванную и заняться сексом в душе. Мы провели там много времени и были довольно громкими. Это стало чистым духовным опытом, полным радужных галлюцинаций. Затем Карен пришла домой. Карен сама была очень сексуальной личностью, и мы были как друзья по сексу, которые делились своими сексуальными авантюрами. Поэтому я думал, она будет не против того, что я занимался сексом в её душевой. Но я был не прав, ой как не прав. Когда я вышел из этой ванной, Фли отвёл меня в сторону и предупредил, что Карен была очень расстроена, и то, что я сделал, было отнюдь не круто. Итак, это был конец моего пребывания у Фли и его сестры.

    Я начал проводить время в Энсино, и отец Дженнифер был не особо этим доволен. Но он действительно любил своих дочерей, и если это означало, что ему приходилось мириться с хулиганом, то было так. Для меня дом в Энсино был ещё одним холодильником, источником еды и местом, где обо мне могли позаботиться, особенно когда я заболел той осенью. Я внезапно утерял всю свою силу, и даже чтобы встать с постели, требовались усилия. Когда я наконец-то пошёл к врачу, он сказал мне, что у меня гепатит. По иронии судьбы это не был тип гепатита, который получают от игл, это был гепатит от съеденного испорченного моллюска. После недели в постели мне стало гораздо лучше.

    Теперь, когда я завладел сердцем девушки, которая мне безумно нравилась, настало время вернуться к делам группы. Одной из наших проблем было то, что Дикс не справлялся с игрой на гитаре. Клифф сразу же выучил все песни. Он шёл домой, практиковался всю ночь и был точно уверен в том, что надо играть. Дикс был отличным музыкантом, который не мог заставить себя играть партии других людей. Если его просили написать песню, он был волшебником. А когда пришло время выучить экспериментальные фанковые рифы Хиллела, это просто было не его. Мы не могли толком понять это; мы думали, что каждый должен уметь выучить всё, что угодно.

    Он приходил на репетицию, и у нас были отличные джемы, но потом мы говорили: «Давайте сыграем Get Up and Jump», и у Дикса ничего не получалось. Это было главной проблемой, потому что мы планировали записать все наши ранние песни. Поэтому мы с Фли решили уволить Дикса. Но как уволить этого милого, привлекательного, спокойного человека? Мы придумали пригласить его поиграть в крокет. Мы хотели цивилизованно объяснить ему, что наши стили не сочетались нужным образом, поэтому и он, и мы должны быть свободны, чтобы продолжать выражать себя в наших собственных стилях.

    Через дорогу от дома Фли был маленький двор, и мы устроили там матч по крокету, даже не договорившись с его соседями. Мы раскатывали шары, и я спросил:

    — Ну что Дикс, как твои дела?

    — Хорошо, — сказал он.

    — Мы тут думали, и, в общем, думали о том, что…э-э-э, Фли, почему бы тебе ни сказать ему, о чём мы думали, — продолжал я.

    — Ну, мы думали строго о музыкальных вещах…э-э-э, Энтони, я думаю, ты вероятно лучше это скажешь, — перестраховался Фли.

    — Ну, говоря о музыке, скажем, мы рассуждали в следующем направлении и, Фли, почему бы тебе ни продолжить с этого момента.

    — Ты музыкальный гений в своём роде, и ты вроде двигаешься в своём направлении… — сказал Фли.

    — И, похоже, что направления нашего движения не пересекаются. Нам очень жаль, — вместе закончили мы.

    Мы продолжали говорить о том, насколько разными были наши музыкальные направления, а Дикс слушал, как обычно, и вообще ничего не говорил. После того, как мы сказали ему (по крайней мере, думали, что сказали) о том, что наши дороги не пересекались, Дикс повернулся к нам и спросил:

    — О'кей. Так репетиция завтра в то же время?

    Нам пришлось обстоятельно объяснить, что мы не могли больше играть с ним в группе, наконец, он понял это, собрал свои вещи, сел в машину и уехал. Это было первое из многих душераздирающих увольнений, которые нам с Фли приходилось проводить. Мы думали, что всегда будем бесшабашной четвёркой из Голливуда, но тогда поняли, что придётся иметь дело с реалиями жизни.

    Мы устраивали прослушивания на роль гитариста и видели множество людей, но в итоге выделили двух парней: Марка Найна, хиппового, авангардного и креативного, сбежавшего из школы парня, который играл с Клиффом в группе Two Balls and a Bat; и Джека Шермана. Я ничего не знал о его (Джека Шермана) происхождении и о том, как он попал на репетицию, но с первой минуты, когда он вошёл на прослушивание, я знал, что он сумасшедший. Тогда это было совсем не плохо, в то время в нас было много сумасшедшей энергии. Но этот парень был сумасшедшим и даже не подозревал об этом. У него были ровно зачёсанные назад волосы, которые нигде не путались, и он был опрятным и чистым. Он вошёл, широко улыбаясь, и не очень круто смотрелся, когда джемовал. Но его игра хорошо сочеталась с Фли и Клиффом, ориентироваться друг в друге не было для них проблемой или борьбой, это был просто поток музыки. Плюс, у этого парня были сумасшедшие мозги, и самые сложные вещи естественно приходили в голову именно к нему. Мы сыграли некоторые наши песни, и хотя у него не было этого низкого, грязного и безбашенного элемента в его игре, он был технически эффективен и играл все ноты в нужное время. Его игра не имела похожего на Хиллела духа, но, по крайней мере, он играл все партии.

    Итак, всё сводилось к двоим: хипповому парню и обыкновенному чуваку. Когда мы шли из репетиционной базы тем вечером, Джек повторял:

    — О, это был действительно удивительный джем, и вы, парни, по-настоящему крутые. Я не играл такого фанка с 1975 года, когда был в группе Top Forty…

    Мы сказали ему, что нашим первым шагом было записать альбом, а потом поехать в тур.

    — О, супер, записать альбом, это будет отлично, — сказал Джек. Затем он замер:

    — Но если вы хотите, чтобы я был в вашей группе, мне нужно проконсультироваться с моим астрологом перед тем, как ехать в тур. Потому что я не могу ехать в тур, когда третья луна находится в Венере, которая может возвышаться с задней стороны проекции Юпитера на пятую вселенную.

    Мы ждали, что он скажет: «Да я просто шучу», но он продолжал говорить об этих соединениях, старинных связях и о чём-то ещё, поэтому в итоге мы вынуждены были спросить его, действительно ли он так думал.

    — Да, я серьёзно к этому отношусь. Всё будет о'кей, но мне обязательно нужно проконсультироваться с моим астрологом, — сказал он.

    Мы сказали ему, что свяжемся с ним, и он ушёл. Мы всё обдумали и, в общем, решили попробовать с этим сумасшедшим. Мы считали, что у него много опыта, и, что по-своему он был удивительным гитаристом. Он не был сырым, взрывчатым дикарём фанка, которого мы искали, но он определённо был способен пойти в студию и сыграть все эти партии, поэтому мы приняли его. Это был ещё один момент, который нужно было отметить, потому что теперь все части были на местах.

    Приведя в порядок группу, я нуждался в жилье. Мы с Бобом Форрестом слышали, что эти помещения в классическом старом двухэтажном офисном здании на Голливудском Бульваре сдавались в аренду и были дешёвыми. Тогда район Голливудского Бульвара был в плохом состоянии. Это здание называлось Заставой, и оно, вероятно, было там с двадцатых годов. Такой тип здания, где обычно работали частные детективы. Оно было красивым, с изящными лестницами, прихожими с высокими потолками, старыми лёгкими креплениями, большими высокими окнами и с теми старомодными ванными с десятью унитазами, всё из хорошего материала и плитки. Я уже накопил несколько сотен долларов и сказал домовладельцу, что я был писателем, и мне нужно было место для работы. Мы знали, что не могли сказать им, что хотим жить в этом офисном здании, даже притом, что там жила пара людей; ты просто не говоришь этого, а спокойно делаешь, и они не знают, и всё о'кей. Они показали мне несколько разных помещений, и я выбрал самое большое и красивое. Там был высокий потолок и несколько огромных окон, выходящих на Голливудский Бульвар. Это была одна большая комната без ванной, с хорошим деревянным полом. Бюджет Боба был меньше, поэтому он выбрал самое дешёвое помещение, которой выходило на парковку на заднем дворе. Я платил за жильё 135 долларов в месяц, а Боб, вероятно, 85 долларов, просто очень дёшево. Мы не могли не обращать внимания на то, что в наших помещениях не было ванных; нам приходилось мыться в раковинах.

    Те комнаты в Заставе стали сценой для большого упадка, распущенности и кризиса молодых умов. Вскоре после того, как мы переехали, Грэг, причудливый старый друг Боба из Орандж Каунти, въехал в соседнюю комнату. Он был кокаиновым другом, кокаиновым дилером и хотел стать гитаристом. А рядом со мной поселилась дизайнер, которая жила со своим парнем, огромным, злобным гитаристом по имени Карлос Ги-тарлос, с которым я раньше принимал наркотики. Я занялся украшением своего нового дома. Я поставил кровать в угол, в стиле комнаты на чердаке, и принёс стол. Девушка Карлоса предложила мне маленький круглый диван, покрытый пушистой леопардовой шкурой, что было великолепной находкой.

    То, что Боб жил так близко, было и благословлением, и проклятием. Он всегда приходил, и мы собирали любые скудные суммы денег, какие только могли, чтобы пойти и купить наркотики. Мы потеряли наш героиновый источник, поэтому мы принимали кокаин, а потом пытались напиться до полного забытья. Конечно, наш новый сосед Грэг, казалось, был бесконечным источником. Однажды ночью я принимал наркотики и покупал всё у Грэга, я не мог остановиться, и он не мог остановиться, поэтому он начал снова предлагать мне наркотики. Я продолжал ходить к нему и покупать ещё и ещё. Я даже отдал ему в качестве имущественного залога дорогие лыжи, а потом пообещал принести ему гитару под залог, что было полной ложью для того, чтобы продолжать брать у него белый порошок, потому что у меня не было ни денег, ни гитары. Я думал, что Грэг упадёт в обморок, проспит пять дней и не будет меня доставать.

    Вечеринка, наконец, подошла к концу, и я отключился в угловатом состоянии дискомфорта. Проспав несколько часов, я услышал громкий стук в дверь. Это был Грэг, и он хотел получить свои деньги. Я думал, что если я не открою дверь, он уйдёт, я мог перетерпеть его. Но нет. Он продолжал периодически приходить, всё сильнее ударяя в дверь. В итоге я услышал звук, ломающегося дерева. Я посмотрел со свой кровати и увидел большой топор, прорубавший насквозь мою красивую толстую деревянную дверь. Хмм. Нехорошо. Я подумал, что мог остаться прямо здесь в кровати, и он ворвался бы и разрубил меня этим топором, потому что у меня не было денег и гитары под залог, или я мог обвинить его, попробовать перевернуть всё с ног на голову и сохранить шанс на выживание.

    Я подлетел к двери, распахнул её и закричал:

    — Ты ублюдок! Смотри, что ты сделал с моей дверью!

    Воздух, казалось, вышел из этого разгневанного кокаинового друга. Он посмотрел на дверь, а потом на меня и сказал:

    — О, Господи, прости меня, пожалуйста. Я починю дверь прямо сейчас.

    Я решил использовать своё преимущество.

    — О чём ты думал? — спросил я, — Теперь ты должен мне деньги.

    Грэг выглядел запутанным:

    — Нет, это ты должен мне деньги.

    — Должен тебе деньги? Посмотри, что ты сделал с моей дверью, друг мой. Я думаю, мы просто должны разойтись полюбовно.

    — Я не знаю…Я должен все эти деньги моему поставщику…

    — Слушай, оставь себе лыжи. Проваливай отсюда, ты уничтожил мою дверь.

    Грэг развернулся и ушёл как обиженный щенок с топором в руке. Большой кусок был вырублен из моей двери, и можно было заглянуть прямо ко мне в квартиру, поэтому я взял немного картона и заделал её. А потом я снова лёг спать.

    К сожалению, это был типичный день в Заставе. Многие мои дни проходили рядом с Бобом, когда мы ночью принимали наркотики, просыпаясь на следующий день без денег и собирая по углам девяносто девять центов, чтобы спуститься вниз и купить кусок пиццы.

    Фли больше не участвовал в нашем безумстве. Когда мы ещё жили в Ла Лейенда, он прочитал о группе Minor Threat из Округа Колумбия, которые провозглашали анти-наркотическую философию в своей песне Straight Edge. Фли был настолько деморализован и доведён до отчаяния всеми этими наркотиками, которые мы принимали, что вырвал страницу с их стихами из журнала, побрил голову и попробовал следовать этой анти-наркотической философии. Это не удерживало его, но действительно остановило в дальнейшем движении вниз. Он выровнялся и принимал намного меньше наркотиков, тогда как мы с Бобом потеряли контроль. Однажды в Заставе я принимал кокаин и спид, и у меня всё закончилось. Но приходит момент, когда хочется принимать хотя бы что-то, даже если ты под кайфом, просто чтобы начать всё снова. Кто-то дал мне дозу кислоты, а у меня была бутылка водки, поэтому я взял кислоту, положил её на ложку, налил туда немного водки, растворил эту густую кислоту так хорошо, как мог, и принял ЛСД, смешанный с водкой. Это было впервые, когда я получил кайф от кислоты в первую же секунду. А вместо вкуса героина, кокаина или спида, на задней стенке рта был вкус водки.

    Когда-то в то же время я снова начал употреблять китайский героин. Я помню, как тратил все свои деньги на кокаин и лежал в постели, не в состоянии спать. Я звонил Дженнифер в Вэлли и просил её прийти и позаботиться обо мне, что означало принести мне немного денег, чтобы мог достать героин для успокоения. Обычно было четыре утра, и Голливудский Бульвар был мертвецки спокоен, а я был пустой душой, лежащей на матрасе в ожидании звука её MG. Я настолько сильно хотел наркотиков, что мог слышать этот отличительный звук её машины, когда она съезжала с трассы за десять минут до её появления. И она давала мне двадцать, сорок или шестьдесят долларов, столько, сколько у неё было. У неё тогда не было проблем с наркотиками, поэтому она была рядом, чтобы спасти меня. Это была нашей постоянной процедурой, я слушал, когда подъедет машина, и наступало это ощущение абсолютного облегчения, когда я знал, что она паркуется внизу.

    К тому времени мои наркотические авантюры начинали отражаться на группе. Я пропускал репетиции, потом шёл на некоторое время в AWOL, и я стал отдаляться от Фли. У нас был контракт на запись и много работы, а я лежал на полу в моей квартире в Заставе, завёрнутый в какие-то одеяла, после несчастной ночи приёма наркотиков, стараясь заснуть. Однажды я был как раз в такой ситуации, и в дверь постучали. Это был Фли. Он вошёл в комнату, где царил запущенный беспорядок, и посмотрел на меня:

    — Энтони, вставай!

    Я сел.

    — Я не могу больше справляться с тобой. Ты слишком испорчен. Я должен уйти из группы.

    Я проснулся, потому что это было не то, что я ожидал от него услышать. Я думал, ты скажешь: «Чувак, ты не в порядке, мы должны поговорить о том, чтобы ты больше не принимал так много». Но когда он сказал, что он должен уйти из группы, все мои клетки затряслись, и я был в ужасе. Это было первое ощущение того факта, что я мог разрушить созданную нами мечту об удивительной фанк-группе, которая танцевала, излучала энергию и секс. Я больше всего хотел быть в этой группе с Фли. Но как мне донести это до него? И вдруг мне в голову пришла идея.

    — Фли, ты не можешь уйти, — умолял я, — Я собираюсь быть Джеймсом Брауном восьмидесятых.

    Ну как он мог спорить с этим?

    продолжение здесь: http://ru.tor4.site/xf/articles/ehntoni-kidis-pautina-iz-shramov-scar-tissue.79/updates

Последние обнoвления

  1. продолжение
  2. продолжение
Загрузка...